Дуэль

ОДНАЖДЫ В 1943-м

Каждый божий день. Ну, то есть, буквально каждый день. С проклятой пунктуальностью прилетал немец, и в глубине осеннего неба чёрным по синему выпадали пикирующие пунктиры атак беспощадного креста.
На город наползали глухие удары, и над горизонтом поднималось и подолгу висело чёрное облако. Рьяный служака упорно бомбил городские окраины, где дышали сизыми выбросами химические заводы прифронтового города.
И ничто, ничто не мешало методичному расклёвыванию целей.
И город хоронил погибших.

И вот однажды…

Люди стояли с запрокинутыми головами:
- Во-он, вон летит… Это наш! Давай! Давай!!!
В синеве закручивались спирали смертельной схватки, но звуки боя не долетали до земли, и всё это выглядело безобидно. Какой-то аттракцион… А там, в верхотуре...

- Смотрите, горит!
Один из самолётов выпустил струю дыма и пошёл, пошёл снижаться.
За ним, строча трассами, - второй.

И по городу из уст уста передавалось ошеломляющее:
- «Ишачок» немецкого аса сбил...

На главной городской площади столпотворение. Обгорелый, с перебитыми крыльями, -  «немец». Бойцы комендантского взвода. 

А у Волги…
 Вездесущие пацаны уже успели добраться до места.
Доверчиво приткнувшись к родному берегу, весь израненный, но — живой — скособочился ястребок. Истребитель....
Борта его зияли разлохмаченными пробоинами, фонарь над пилотским креслом вдребезги разлетелся.
И как только смог?
Победить!
Спасти самолёт!
Приземлиться!

Смог!!!

Я был слишком мал, чтобы бегать с дворовой ватагой, но почему-то по сей день неотступно видение песчаного берега. И краснозвёздного самолёта, прошитого трассами пулемётных очередей...




В ДОРОГЕ...

Из-за кромки ближнего леса вынырнул мессер и, стегнув очередью, пропал в низком облаке. По просёлку застучало, побежали фонтанчики пыли.
Мама потянула меня за руку:
- Бежим. Сейчас вернётся...
И впрямь, снова тошно заревело, застучало, и снова куда-то заспешили шустрые фонтанчики.

А мы с мамой лежали посреди дороги, боясь поднять головы.
- Господи, упаси, Господи, упаси.

А тем временем сзади нарастал, догоняя, тяжёлый гул, и уже скоро серо-зелёные чудовища с крестами на плоскостях утюжили небо над самыми нашими головами. Сквозь кромешный грохот что-то кричала мама, но я не слышал её, видел только разверстый рот и глаза, полные ужаса. Армада шла на Ярославль.

И вот вдали заахали взрывы, и было видно, как - один на хвосте у другого - входят в крутую атаку хейнкели. И чёрными облаками занимается горький дым.

Здесь же было тихо. И мама подняла меня, и мы снова зашагали. Туда, где горело и взрывалось. Где под бомбами — наш папа...

Смертельно усталые, достигли окраин. Всюду развалины, у дымящих подножий которых - ошеломлённые люди. 

Наш дом чудом уцелел. Рядом - осколки стен поверженных соседних . Из окна напротив белым флагам свисала занавеска, а на тротуаре в каменном месиве чернело изувеченное тело рояля с обращённым к небу золотистым брюшком.

Под вечер ненадолго приезжал папа. От него пахло дымом. Неторопливо отпивал горячий чай. И курил, курил.
Был немногословен. Разговор то и дело прерывался. Отец замолкал. Смотрел в окно невидящим взглядом:
- Завод почти не пострадал.

Они с мамой сидели за обеденным столом в кухне. Коптила керосинка, покряхтывал на слабеньких язычках огня старый чайник.

- Завод почти не пострадал, главный удар приняла на себя фанерная копия. Совсем недавно сооружённый вдали от действующих цехов макет. Такая вот приманка для вражеской авиации. Вооружённая зенитными батареями. Настоящими.

Как только улетел последний немец, мы поехали.  Уже издали было видно, что сгорело всё. Или — почти всё.
Вблизи же картина была ужасной. Воронки, воронки. И вокруг — окровавленные обрубки. Всё, что осталось от девочек-зенитчиц.
- Эти дети выполнили свой долг, приняли удар, который предназначался мужикам-заводчанам, нам...

А в развалинах уже ползали запакованные в противогазы солдаты. Растаскивали обломки, что-то монтировали.
Назавтра макет должен быть восстановлен.
И новенькие девочки-зенитчицы в пути…

Почему плачет мама?


ЦЕПОЧКА

Конец зимы одна тысяча девятьсот сорок четвёртого. В Ярославле холодно. Лежат невысокие сугробы, и ветер гонит по улице белые змеи позёмки.
Вдоль тротуара, прижавшегося к нашему дому —  траншея. Тёмные нелепые фигуры с лопатами и кирками. Пленные немцы…

Они были совсем не страшными. В дырявых шинелишках, несуразных для зимних холодов кепи. Скукоженные. Жалкие.
Отстраивали разрушенное ими же.

Солдаты комендантской роты покуривали, пристроившись к тёплым выдохам парадных. Они не очень и озабочены эти деревенские ребята. Куда было бежать подконвойным? Русь и зима, куда ни глянь...

Из подъезда вышла перекрещённая шалью женщина. В руках — горбушка. Протянула землекопу. Конвоир отвернулся…

Мне шесть лет. Нарушив мамин запрет, вышел на улицу. Поглядеть на фрицев. Правая рука в кармане пальто привычно теребит недавно найденную во дворе дома цепочку. Такое богатство...

А немец стоял, опираясь на лопату. Чёрный. Болезненно худой.

Наши взгляды встретились…

Рука сама выпросталась из кармана. За ней тянулась, разглаживаясь чередой звеньев заветная цепочка:
- Это вам...
Чёрный человек улыбнулся навстречу:
- Данке… Спасибо...