Маня - Дурочка

Сначала меня привлекли крики, и я подбежала к окну, выходящему в наш большой, коммунальный двор…  Мне было тогда лет шесть-семь, но я видела все, что происходит в этот момент на улице…

Прямо напротив окна стояла, смущенно улыбаясь немолодая женщина. Тогда я определить ее возраст, естественно, не могла, но теперь я могу предположить, что ей было не больше сорока-пятидесяти лет, возможно немного меньше, или больше, просто она выглядела тогда уже значительно старше.

Голова женщины была обвязана теплым платком, а из-под короткого зипуна-жакета была видна теплая длинная юбка, неопределенного цвета.
Вокруг женщины кружила целая стая дворовых «стервятников», пацанов, лет десяти — двенадцати, с камнями и палками…

Камни и палки летели в женщину, а некоторые хулиганы пытались дотянуться до нее, стараясь нанести жертве удар. Однако женщина будто не замечала агрессии, она даже не защищалась, она продолжала улыбаться своим мучителям, словно не видя, летящих в нее камней, не чувствуя болезненных ударов.

Сначала медленно, шаг за шагом, женщина продолжала идти. Потом, в какой-то момент, прямо перед нашим окном она остановилась и присела. Быстро поднялась и присела еще раз… Потом стала повторять движение многократно.

Это вызвало   восторг у ее мучителей. Своей агрессией они добивались от женщины именно этого. Правда сама жертва не понимала, что происходит с нею, мозг давно не контролировал ее действия. Звали женщину Маня-Дурочка. Знали ее все жители наших многоквартирных домов, окруживших двор.

Когда мы с сестрой впервые познакомились с этим явлением, мы Маню немного даже боялись. Старались не приближаться к ней. Женщина была в каком-то смысле особенностью нашего двора. Имя Маня-Дурочка было уже почти официальным. Так называли ее соседи по дому, по двору... Но взрослые жители Маню не обижали, не трогали.  Старались не замечать странности в ее поведении, потому что все знали ее историю.

Жила Маня в доме, стоящем напротив нашего, по ту сторону двора. Ее дом значился в городских документах, как дом, номер 24. Двадцать четвертый был точной копией нашего дома, стоявшего напротив, под номером 20.

Оба дома были довоенной постройки, – четырехэтажные, шестиподъездные, из темно красного кирпича, и наш дом, под номером 20, располагался ниже уровня нашего большого двора примерно на метр, то есть, все, что происходило во дворе, я видела, как на сцене...

Со стороны подъездов, вдоль нашего дома по всему периметру был уложен асфальт. Только со стороны двора асфальт был уложен метра на три, а вот с обратной стороны, вдоль всего дома шла узкая асфальтовая дорожка, в трех метрах от которой тянулся металлический фигурный забор, ограждавший территорию густо заросшую территорию соседнего сквера..

Обратная сторона нашего дома считалась глухой, ночью там было ходить страшно и опасно, но каждое утро по этой дорожке вдоль дома проходили тысячи людей, работающих на ТКЗ и других заводах, расположенных в этом направлении.

Со стороны подъездов вдоль всего дома располагалась канава, дальняя стенка которой была выложена кирпичом, поднимая уровень двора примерно на метр.

Почему я так подробно описываю все это? Потому что картина, которую я наблюдала тогда в окно нашей квартиры, была приподнята относительно нашего окна примерно на этот, описанный мною, метр.

Обычно Маня свободно бродила по двору, ее никогда никто не сопровождал. Ее старались не трогать местные жители. И только жестокие дворовые пацаны, сбиваясь в агрессивную стаю терроризировали несчастную женщину.  Мы с сестрой через окно, не один раз видели, как она приседает, бродя у своего дома, по ту сторону двора.

Мы, как и все жители этого двора, знали, историю Мани-Дурочки. Знали, что несчастная женщина не всегда приседала, и не всегда радостно улыбалась своим мучителям.

И далеко не всегда к ее имени добавляли это обидное определение - Дурочка...

До войны она была обычной жительницей маленького приморского города. Звали ее Мария Николаевна. В местной школе Мария преподавала математику в старших классах.

У нее была семья, были дети, была работа… Она и тогда, до войны жила в этом доме…

А потом в город пришли немцы. И стали наводить в городе свои, новые порядки. В первый же день, промаршировав через весь город, и поставив свои танки на обрыве над портом, немцы расстреляли и потопили все переполненные людьми суда - буксиры, баржи и лодки, не успевшие отойти от берега. Л

Люди хотели эвакуироваться до прихода немцев, но не успели. Почти все погибли.

В первые же дни оккупации на городском базаре, который расположен сегодня по Гоголевскому переулку и называется «Новый рынок», была установлена виселица и немцы повесили там первых шесть жителей города.

Чем провинились эти люди перед фашистами сегодня уже не вспомнит никто.  Впрочем, вины могло и не быть. Это были акты устрашения, чтобы никому не вздумалось сопротивляться и вредить новой власти.

Надо сказать, что и наши власти перед тем, как покинуть город не очень-то позаботились о своих. Комбайновый эвакуировался так спешно, что даже положенную людям зарплату не выплатили. Люди, жившие от зарплаты до зарплаты не то, что не могли уехать. Они не могли запасти даже тот минимум продуктов, пока магазины еще работали...

Наши советские городские власти даже не раздали людям зерно, хранившееся на элеваторе, который был расположен в порту. Чтобы полный элеватор зерна не достался немцам, наши его просто сожгли! Когда пришли немцы, когда все магазины были закрыты и разграблены, а плановое снабжение города прекратилось, в городе начался голод. Люди, брошенные властью без денег, без защиты, без хоть какой-то еды, ходили в порт, сгребали с земли золу, в которую превратилось зерно, делали из этой угольной субстанции что-то похожее на лепешки.

Что было потом с теми, кто ел эти лепешки, я знаю точно, только рассказать об этом не могу. Моя мама, только окончившая тогда 9-й класс выжила чудом. А потом в городе наступил самый настоящий, жесточайший голод.

Кто был побогаче, ходили по окрестным деревням меняли свои золотые колечки да цепочки на еду. Остальным оставалось есть золу, и умирать...

Сколько может продержаться человек, если есть совсем нечего? Последствия наступили быстро. Люди стали от голода пухнуть! И немцы вынуждены были хоть как-то с этим бороться. А как?

Какое-то короткое время они выкатывали куда-нибудь на улицу полевые котлы и разливали людям какую-то похлебку. Что это была за еда не знает сегодня уже никто. Да и длилось это всего несколько дней. Возможно, этими своими гуманитарными акциями фашисты пытались установить какой-то контакт с горожанами.

Однако и расстрелы, и расправы в городе продолжались. А потом потянулись колонны живых людей к Петрушиной Балке, которую оккупанты превратили в Балку Смерти.

В этих колоннах были не только евреи. Это были простые жители города, попавшие в облавы, заподозренные во враждебности к новой власти, или простые люди, чем-то не угодившие новым хозяевам. Всего в Балке Смерти было расстреляно более 10 тысяч горожан.

Немцы развешивали по городу объявления-требования принести сдать в комендатуру ценности и ключи от своих квартир с бирочкой закрепленной на них с точным адресом...

Так что прежде, чем попасть в эти колонны, люди приносили немцам ценности и ключи от своих покинутых квартир и домов, с прикрепленной к ним бирочкой.
Люди послушно выполняли эти требования, в расчете на то, что своим послушанием они выкупят свою жизнь. Этого не происходило. Дальнейший путь этих людей направлялся прямо в Балку Смерти.
 
Маня-Дурочка осталась жива только потому, что в момент облавы, проходившей в этот день в городе сама Маня была где-то далеко за городом, ходила менять какие-то домашние вещи на еду.

Муж-инвалид и двое Маниных ребятишек были в это время дома. Оттуда их и забрали. Когда Маня вернулась, продукты были уже не нужны. Семьи не было. Муж идти сам не мог, его застрелили сразу, чуть ли ни во дворе, на глазах у детей. В Балку Смерти ребятишки дошли сами…

Мы с сестрой родились и росли уже в послевоенной стране. Однако последствия этой войны еще долго были видны в нашем освобожденном городе. Долго стоял разрушенным дом, в который попала бомба. В доме, расположенном недалеко от нашего, пацаны нашли и пытались разобрать снаряд, коих по земле было еще не мало. Снаряд взорвался, разметал по стенам и подростков и мелких, которым процесс исследования боеприпаса был также интересен.

В общем, даже через несколько лет после окончания войны, война все время была где-то рядом. Мамы сказали нам, что немцы расстреляли всю семью Мани, и что разум ее не выдержал такого жестокого испытания, Маня осталась жить, но сошла с ума, навсегда уйдя в сумеречный свой мир от суровой и жестокой действительности.

Только вот и защитить ее теперь от малолетних стервятников было некому.  Сердце мое сжалось тогда от бессилия и от боли, которую теперь не испытывала сама Маня.
Мне кто-то сказал, что люди, сошедшие с ума боли не чувствуют.

За то боль чувствовала я. Видя, что обижают несчастную Маню, я стала громко кричать, зовя на помощь, я во все горло выла, издавая душераздирающие звуки.

Правда, испугала я тогда не столько хулиганов, сколько саму Маню. Она от страха присела и закрыла голову руками. Но зато на крики мои, сбежались взрослые.

Узнав, в чем дело, выбежали тогда на улицу наша бабушка и мамина сестра тетя Нина. Они разогнали мальчишек. Через весь двор проводили Маню до подъезда ее дома.
 
Долго ли прожила несчастная Маня-Дурочка на этом свете, я сказать не могу. Помню, что в 60-е она еще была. А потом мы переехали и о дальнейшей судьбе Мани я знаю только по чужим рассказам.

Когда я вспоминаю ее, сердце мое по сей день сжимается от жалости и бессилия. Исправить все несправедливости этого мира мне не дано.

Рассказывали, что исчезла Маня-Дурочка как-то незаметно. Просто однажды она перестала появляться в своем старом дворе. Потом по двору разлетелась весть, что Мани-Дурочки не стало.

Все в этом мире имеет свой конец и свое начало. Хорошее и плохое. Злое и доброе. Ненависть и любовь. Все когда-нибудь заканчивается.
Даже жизнь.