Невеста из Питера

   Вчера был четверг. Она приехала в пятницу. Утром, во второй половине дня, я сидел писал реферат по социологии своему институтскому товарищу: слышу звонок – мамаша открыла, она как раз на кухне была – готовила там что-то, ну и открыла. Потом слышу кричит: «Павлик к тебе пришли – встречай гостей». Что ещё за гости – подумал я и пошёл в коридор. Нет – сначала закрыл папку с файлом, а потом пошёл.
   Оба-на что я вижу: стоит среднего роста невысокая такая курочка (в смысле – девушка), в белой шубке и шапочке, внешность лучше не описывать – краля ещё та. Кто такая – не знаю. Видимо ошиблась дверью. И что самое интересное: подмигивает мне левым глазом и говорит (мать как раз вернулась в кухню). Так вот: подмигивает мне правым глазом и говорит: «Здравствуй, Никита! А я вот к тебе. Насовсем…» – «Здравствуйте», – отвечаю я, и пытаюсь вспомнить кто это, а в первую очередь понять, что означают слова «я к тебе насовсем». Нет, не то чтобы она мне не понравилась; девчонка хорошенькая: тоненькая, щуплая, с миниатюрной талией и таким милым личиком с открытым взглядом, где-то даже – доверчивым, что не влюбиться невозможно. Но я не влюбился – вот ещё. «Ты что, не узнал меня? – спрашивает и, чувствуя, что я не намерен отвечать, добавляет: «Это же я – твоя невеста…» При слове «невеста» мне вспоминается одна миленькая такая песенка – поёт мультяшная девчонка с доберманом: «Я буду вместо, вместо, вместо неё, твоя невеста, честно, честная, ё…» Ответить я не успел – мамаша с кухни кричит: «Ты чего гостей на пороге держишь? Помоги девочке раздеться и приглашай к столу – сейчас чай пить будем». Мамаша говорит так официально, что отказать ей я не могу. «Раздевайтесь, – говорю «невесте», – будем пить чай» – «Ой, спасибки, – отвечает, – я как раз проголодалась – всю ночь в поезде тряслась, а потом на электричке сюда добиралась часа наверное полтора», – говорит и скидывает шубку – я не вмешиваюсь – сама разденется. Да, перед этим она ещё сумку свою в угол бросила; тяжёлая сумка; наверное, от родаков сбежала.
   Разделась. Проходим в кухню: она впереди, я – сзади – пялюсь на её круглый задок, обтянутый узкими такими штанишками, что уже начинаю верить в правоту её слов по поводу «моей невесты». Возможно, я её и знаю, но забыл. Итак: пришли, сели. Мать суетиться с чайником. На столе чего только нет – я и не знал, что у нас в доме бывают такие продукты.
   – Вы учитесь, где, или работаете? – спрашивает мать, разливая чай, и всё на «невесту» поглядывает – оценивает.
   – Я из Питера, – отвечает та, сощурив глаза в сторону чашки, и у меня создаётся впечатление – что она плохо видит, или, не видит вообще, но делает вид, что видит, а может у неё линзы. Наверняка – линзы.
   – Ладно, Павлуша, развлекай гостью, а я побегу, – говорит мать, направляясь к двери; на пороге останавливается, медленно так разворачивается и, стараясь не смотреть на «невесту, говорит – обращаясь только ко мне: – Если вздумаете грешить – смени бельё и не забудь про гандон.
   – Мать, да ладно, – отмахиваюсь я и, сделав «страшные» глаза в сторону «невесты», добавляю: – Хули при тёлке-то, – за что и получаю затрещину – с этим мать и уходит; по дороге что-то бубнит, но мы не слышим. Невеста, обхватив чашку ладонями – дует на пар и делает маленькие глотки – озябла бедная, а я пялюсь на неё – твердея внизу живота; её точёная фигурка, подслеповатый взгляд, узкие штанишки и кофточка, из-под которой торчит кругленькая грудка… Короче: не девчонка, а сплошной секс. Вот только вспомнить её никак не могу; последние полгода краль у меня не было – писал роман – не до того было.
   – Никитушка, должна тебе сказать одну вещь, – вдруг говорит невеста, голосом в котором так и сквозит холодная печаль, да ещё при этом глубоко вздыхает, и от этого вздоха, я чувствую, как по всему телу пробегают мурашки и пощипывает «в том месте», которое – торчит. Только никак не пойму, за каким она имя моё путает? А может, она и меня путает? Жаль. Пройтись бы с такой по нашему курятинскому селу – все пацаны сдохли бы от зависти.
   – Чё, проблемы? – спрашиваю, томно пригубив из чашечки.
   – Я залетела, – отвечает и снова этот вздох.
   – Куда? – спрашиваю.
   – Туда, – отвечает невеста и смотрит вниз; я тоже туда смотрю, но ничего не вижу. – Избавиться от него, – продолжает невеста, – я уже не смогу – поздно – слишком большой срок.
   – У кого? – спрашиваю.
   – У сыночка нашего, – отвечает.
   – Он что – сидит? – я в шоке: у неё уже и сын имеется. Возможно, подросток, а может и взрослый. Так сколько же ей лет?
   – Ты что, идиот? – говорит.
   – Есть немного, – шучу.
   – Оно и видно! – отвечает.
   – Что – видно? – не понимаю.
   – Что есть немного, – отвечает и принимается за еду.
   Какое-то время, не отрывая глаз смотрю, как эта моя невеста уплетает маткины запасы: колбаса, сыр, яйца, хлеб, ломтиками нарезанная ветчина – всё это в одно мгновение исчезает в её маленьком ротике. А я и не знал, что девчонки едят колбасу. Я-то всегда думал девчонки пьют только кофеёк с конфетками. А эта – прикончив колбасу, принялась за соления: огурцы, маринованные помидоры – пошли следом. Уж не беременная ли она – думаю.
   – Подруга, ты часом не беременная? – срывается у меня с языка.
   – Ну, наконец-то дошло! – опять вздыхает, и как мне кажется – с облегчением.
   – Что?
   – Eu estar gravida de voce, caro, – выпаливает на одном дыхании, и, при слове «грАвида», идущим после «эштар» – я подпрыгиваю на месте – мне знаком этот язык, а особенно эта «гравида».
   – Энгравидар? – выкрикиваю я и прибавляю, уже по-нашему: – От кого?
   – De voce, imbecil!
   – Офигеть, – единственное, что я мог выдавить из себя, поняв её слова как: «От тебя, идиот».
   – Точно! – соглашается невеста, подливая в чашечку чаёк.
   – Откуда бразильский знаешь? – признаться: меня больше поразила не столько её «гравида», сколько то, что она говорила на языке Жетулиу Варгаса.
   – Португальский, идиот, – поправляет невеста.
   – А, ну да. Так откуда бра… португальский знаешь? Только не говори, что в школе учила.
   – Педик один научил, – огрызается, прихлёбывая из чашечки.
   Виснет пауза – долгая, томительная – как это бывает в моих новеллах: во время диалога героев, всё время виснет вот такая пауза. Я молчу – долго, упорно. Невеста тоже не спешит заговорить; очень ей чаёк понравился, и соления, которые она запихивает в ротик вместе с вареньем – и это снова наталкивает меня на мысль, что девчонка не совсем хорошо видит. Похоже и обоняние у неё так же отсутствует.
   – Никитосик, так чё делать-то будем? – наконец говорит она.
   – В смысле?
   – В смысле с нашим маленьким, – поясняет. – Ты готов стать отцом? По глазам вижу, что не готов, но придётся! Кстати, мать у тебя всегда такая?
   – Какая?
   – Понятливая. Ушла – оставила нас наедине, да о гандонах напомнить не забыла сыночку, – усмехается. – Другая бы начала вопросы задавать, а твоя только про учёбу и спросила. Она чего не знает, что меня из института исключили. Кстати, по твоей милости.
   Оба-на. А я и не знал, что в чьей-то судьбе сыграл такую роковую роль. Интересно, из-за чего?
   – Интересно, из-за чего? – спрашиваю.
   – Ладно, не будем о грустном, – говорит невеста и, прищурившись лезет вилкой в банку с вареньем. – Клёвые огурчики у Федосьи Тихоновны! Пусть рецепт даст, буду тебе Никитосик такие же делать.
   – Не делать, а – солить, – поправляю я и, придав голосу серьёзность, продолжаю: – Давай расставим точки.
   – Давай, – соглашается моя невеста, причмокивая и роняя капли на свои узенькие джинсики.
   – Кто такая Федосья Тихоновна? – спрашиваю. – Если ты имеешь в виду мою мамашу, то знай: её зовут Галина Анатольевна. Это первое; второе: за каким ты меня называешь Никитосом? Меня зовут…
   – Арлекино, – вставляет невеста, похрустывая огурчиком.
   – Нет. Павел.
   – Павел Первый из села Курино! – потешается невеста, намазывая дольку огурца черничным вареньем вместо горчицы. Ох, и пронесёт же её сегодня.
   – Курятино! – снова поправляю я.
   Невеста давится, сплёвывает на пол, кашляет, откашлявшись – смотрит на меня так, будто впервые видит; затем, округлив глазки произносит одно только слово: – Курятино? – не просто произносит его, а выплёвывает, и как мне кажется – с отвращением.
   Я киваю. Она, как ошалелая – бежит в прихожую; я начинаю думать, что ей уже понадобился туалет, ибо соления с вареньем дают о себе знать. Нет, ошибаюсь: невеста лезет ручкой в карман своей шубейки, роется в нём, потом вынимает какую-то бумажку и, напялив очки (я же говорил – у неё со зрением нелады) принимается читать:
   – Село Курино, улица Тверская-Ямская, дом 7, кв 4.
   – Село Курятино, улица Мира 4, кв 18. Смирнов Павел Сергеевич, – вторю в ответ.
   – Бл…дь, – вырвалось у невесты с присвистом. – Ну, конечно – Курино. А я всё пыталась вспомнить: что-то связано с курятиной. Курино! А не Курятино… Ну, бл…дь…
   Наконец-то вспомнила. А как красиво материться!
   – Ты что вместо Курино билет на Курятино взяла? – догадываюсь, но невеста молчит, тупо оглядывая прихожую – на меня не смотрит. – А как досюда добралась? Адрес-то не тот.
   – У прохожего спросила: где тут живёт засранец с русыми патлами и походкой как у гопника, – скривив губки, отвечает невеста, и тут из её горла вырывается не то крик, не то визг, не то вой.
   Чего это с ней? Огурчики с вареньем так действуют?
   – Ты кто? – доносится до меня её взволнованный голосок: видимо – разглядела.
   Поворачиваюсь и вижу, как её и без того большие глаза сделались ещё больше: лицо побледнело, а из горла вырвался всё тот же визг; у меня даже барабанные перепонки оглохли.
   – В трусах… – кричит невеста, прижимаясь к стене.
   Я действительно был в одних трусах; вернее – в узких таких плавках, сквозь которые чётко прорисовывались контуры моего (ну, понятно – чего).
   – Ты чего визжишь, идиотка, – говорю и подхожу к ней.
   – Не подходи, я буду кричать, – грозит невеста, пятясь к двери.
   – Ты уже кричишь, – говорю, но ближе не подхожу, уж больно видок у неё страшный, то и гляди в морду вцепиться или саданёт промеж ног.
   – Где я? – спрашивает, ещё плотнее прижавшись к двери: мать уходя, закрыла дверь на ключ, что было с её стороны очень кстати, иначе выбежала бы моя невеста с криком на улицу… а я в трусах, да с торчком… страшно подумать, что было бы.
   – Село Курятино, улица Мира 4, кв 18, – говорю.
   – Кто ты? – вопрошает невеста, с ужасом глядя на мои плавки.
   – Павел Сергеевич Смирнов, – называюсь.
   – Пожалуйста, отпусти меня, – стонет и даже выдавливает скупую слезу. Актриса! – У меня скоро будет ребёнок, – жалостливо прибавляет.
   – Иди, я разве держу, – говорю, и возвращаюсь на своё место.
   – Ты маньяк? – щуря глазки, вопрошает невеста.
   В воздухе зависает напряжённое ожидание. Я молчу. Невеста продолжает жаться спиной к двери.
   – С чего ты взяла? – наконец, говорю.
   – Что?
   – Что-что… что я маньяк.
   – А почему у тебя стоит? – всё с тем же ужасом смотрит на мои плавки, хотя я и сижу к ней боком.
   – Это естественный позыв организма мужской особи на твою задницу, – шучу. – Ладно, иди сюда, не боись – я пацан скромный.
   – Придурок, – снова огрызается, но в кухню возвращается; боязливо обежав место, где я сижу – плюхается на свой табурет; видно, что девочка хорошая актриса, и, её «испуг» – всего лишь игра. Мне это нравится – я люблю такие игры.
   – Есть немного, – говорю.
   – Оно и видно, – отвечает, и косится на соления: стесняется, что ли, когда в очках?
   – Что?
   – Что придурок, – отвечает и хватает огурец – нет, не стесняется.
   – Ты это, – говорю, после небольшой паузы, – если хочешь, можешь остаться. У меня сейчас как раз подружки нет – будем дружить, – последние слова говорю с миленькой такой улыбочкой.
   – Это с такой-то колбасой в штанах, и нет подружки, – усмехается и снова косится на плавки.
   – Есть одна проблема: в сексе я предпочитаю: цепи, наручники, страпон, – признаюсь, наблюдая за её реакцией. – Да и трахаю только сзади. Не всякая согласиться на такие пристрастия.
   Хрустит огурчиком – долго хрустит, с аппетитом.
   – Имей в виду: в задницу не дам, – говорит, сплёвывая на пол. Нормально!
   – Дашь! Как миленькая – дашь! – говорю с кривой усмешкой глядя невесте в глаза, которые продолжают буравить т о место (понятно какое).
   – Только тронь, падла, узнаешь, что будет! – грозит так уверенно, что я начинаю верить.
   Хочется её немного подразнить; больно вид у неё паскудный; ненавижу, когда такая вот ****ёнка – навроде моей невесты – строит из себя чёрт знает что. Говорю:
   – И что же будет?
   – Спермой будешь ходить в тюремный толчок, падла, – отвечает невеста, кривя пухленькие губки в презренной такой ухмылочке.
   – Даже так, – говорю, и твердею ещё сильней.
   – Угу, – мычит, кидая в ротик ломтик ветчины.
   Короче: осталась она у меня: помогала матери по хозяйству, пока я был занят работой над новым романом; несмотря на её стрёмный вид и дикий нрав – с мамашей «моя невеста» быстро нашла общий язык; маман женщина простоя – и не таких видала. Вскоре выяснилось: никакого ребёнка у неё и нет: эту легенду она придумала для своего Никитоса. Её счастье, что она перепутала село, а то, кто знает – жить бы ей сейчас на улице, не подвернись ей такое чучело – как я. Ну, ничего
маленького я ей и сам сделаю; благодаря ей я таки научился сношаться правильно…