Советская власть

В школе у неё была кличка “Советская власть”. Она никогда не улыбалась. Почти никогда.
Бывало, раскроется на секунду, улыбнётся, будто солнце из-за туч вышло и снова лицо её примет прежнее, бесстрастное выражение.
Помню, однажды на уроке, она вдруг улыбалась одному яркому решению сложной задачи.  Самый маленький ростом парень из нашего класса, вдруг нашёл её решению, когда другие, более сильные ученики, этого сделать не смогли.
Ну же, Костик, давай!- крикнула она, будто Костик должен был пробить пенальти в решающем матче или взять мировой рекорд.
Гораздо чаще она язвительно острила. Особенно, если нерадивый ученик не делал домашнего задания.
А обед ты весь съел? - зло спрашивала она
При чём здесь мой обед? - возмущённо вопрошал иной ушлый ученик.
При том, что учёба - это твой долг! Твоя мать ради тебя институт бросила, в магазине работает продавщицей, для чего?! Чтобы ты дома вместо уроков дурью маялся?!
Учеников она называла только по фамилиям. В основном. Только если кто-то демонстрировал, как Костик, яркие решения, упорство, трудолюбие, тут уж она прямо таки расцветала.
Учительница математики была системой координат в школе. Её все боялись. Не как учительницу математики, а как всемогущего парторга и завуча в одном лице. Её боялось даже вышестоящее городское начальство. Язык у неё был острый, как бритва. Если какая-нибудь молоденькая учительница, по мнению “Советской власти”, одевалась или вела себя неподобающим для школы образом, она подходила к ней на перерыве и с ласковостью криминального авторитета спрашивала:
Ты, милая, в загул ударилась, что ли?
С чего вы взяли? - вспыхивала девушка
А что у тебя ноги такие?
Нормальные у меня ноги! - кусая губы от возмущения и еле сдерживаясь, отвечала девушка
Да?- едко резюмировала математичка, и не спеша удалялась.

Если ей невовремя сдавали учебный план или любую другую документацию, на серых щеках старухи появлялся нездоровый румянец.
А обед свой вы успели съесть? - зло спрашивала старуха
Причём к вам мой обед? - возмущался какой-нибудь недавно окончивший университет учитель. - Я что, питаюсь за ваш счёт?
А зарплату вы получили вовремя, всю до копейки? - со свойственной её желчью продолжала старуха.
При чём здесь зарплата?
При том, - свирепея, говорила завуч, - Что зарплату вам платят за конкретную работу, а не за красивые глаза!
Мне всё время хотелось её спросить: - Почему вы всё время говорите о еде?
Ведь если кто-нибудь из нас не делал домашнее задание или делал его плохо, она неизменно спрашивала:
А обед ты весь съел или тоже не смог?
Если она невзлюбила человека — ученика или учителя, тот долго в школе не задерживался.
Сама же она была неуязвима. Холодная, как змея, она всё делала безукоризненно: вовремя сдавала отчёты, никогда не опаздывала на уроки, строго придерживалась учебных планов, почти не шутила и почти никогда не называла учеников по именам.
Если на перемене вспыхивала драка, она не вмешивалась. Почти никогда. Лишь когда в ход шли стулья или ещё что-нибудь потяжелее, она подбегала к дерущимся как заправский страж порядка  и одним окриком прекращала драку.
Ходили слухи, что её муж — большая шишка. То ли в армии, то ли вообще в КГБ.
Никто никогда не видел её мужа, хотя  у них были дети. И это нагоняло на всех ещё больше страху, нежели бы он предстал перед всеми нами во всём своём могуществе.
Она ассоциировалась у меня с танком, который идёт прямо на тебя и уйти от него невозможно.
Мне вообще много чего хотелось ей сказать.
Вы всё делаете мёртвым! У вас удивительная способность всё превращать в бездушные цифры, символы, оси координат! Зачем вы живёте? Чтобы мучить таких, как я?
Она собирала цифры, как сухие ветки мёртвого дерева. Лицо её казалось мне вырубленным из осины. Оно было плоское, нос - кнопкой. Глаза маленькие, взгляд тяжёлый. Волосы - как щётка.
Я попытался представить себя крохотной частицей, чтобы проникнуть в её кровь. Силой воображения мне это удалось. Я представлял себя едущим на джипе по руслу высохшей реки. Вокруг ни одного листка, даже засохшего. Сплошная пустыня. Проникать в людей - моя тайная способность.
Меня она ненавидит за то, что я никогда не делаю домашнее задание. Мне не до него. Отца нет, мать болеет.
“Советская власть” требует от меня решить задачу у доски, а я не понимаю, о чём идёт речь. Это вызывает смех у одноклассников .
Скажи матери, чтобы пришла в школу, - бросает она
Она не придёт
Почему?
Болеет
Ладно, тогда я к ней приду
Не надо!
Надо!
Спорить с ней бесполезно.
В тот же день, уже под вечер, у меня происходит стычка с местной шпаной. Их несколько, я один. Нужно было бежать. Но я принял самое неправильное решение из всех возможных и бросился на самого здорового.
Через несколько секунд меня уже били все четверо. Я пытался отбиваться, но удары сыпались со всех сторон.
Кровь хлестала из носа, губы были разбиты, всё тело горело от синяков и ссадин.
— Ничего... — прохрипел я. — Дайте время. Я с вами ещё рассчитаюсь.
Они переглянулись. Что-то в моём голосе их всё-таки насторожило.
Домой я вернулся поздно, надеясь, что мать не увидит моего лица.
Но дома уже сидела «Советская власть».
— Почему вы им не занимаетесь? — жёстко спросила она.
— Я болею, — тихо ответила мать.
— А лечитесь водкой?
Мать долго смотрела на неё.
Потом устало сказала:
— Что вам от меня нужно? Он уже взрослый. И потом... для чего существует школа, если вы не можете справиться с одним мальчишкой?
«Советская власть» молчала.
Только лицо её медленно покрылось красными пятнами.
Потом она спросила:
— Когда вы рожали его... о чём вы думали?
Мать ответила сразу. Просто. Без обиды.
— Что всё будет хорошо.
Наступила тишина. «Советская власть» молча повернулась и вышла.
А я вдруг понял, что хочу её убить. И тех четверых,  тоже.
Как после глубокой раны остаётся рубец, так и во мне появилось что-то чужое.
Сначала это пугало. Потом я привык. Но перемену заметил не только я.
Прежде меня считали тихим, забитым, но незлым.
Теперь я отвечал зло всем — и дома, и в школе.
Однажды завуч увидела мою тетрадь.
— Зачем ты так разлиновал страницы? — раздражённо спросила она.
— Разлиновал и разлиновал. Мне так нравится.
— Тебя бы самого вместе с родителями посадить в эти клетки.
— А может, вас?
Она замерла.
Кажется, никто ещё не разговаривал с ней таким тоном.
— Иди на последнюю парту! — рявкнула она.
Я поднялся. Но пошёл не к последней парте, а к двери.
Уже на пороге, не оборачиваясь, бросил:
— Да пошла ты...
Я ждал, что она кинется за мной. Тогда всё было бы просто.
Тогда я бы её ударил. Но за спиной у меня стояла мёртвая тишина.
После этого я перестал ходить на её уроки. Да и вообще почти перестал учиться.
Если приходил в школу, то бесцельно бродил по коридорам. Не заходил даже на любимые уроки — литературу, историю, географию.
Я заметил, что на меня начали смотреть иначе. Ни учителя, ни ученики не стали любить меня больше. Просто перестали понимать. И, кажется, начали бояться.
А я уже следил. За математичкой. За теми четырьмя. И я не расставался с обычным шилом.
Прятался в кустах, за гаражами, в школьных закоулках. Изучал их привычки.
Главному из той компании я собирался воткнуть шило в ягодицу. Не потому, что жалел. Просто так было проще.
Он каждый день пил воду прямо из крана в школьном туалете. Всегда в одно и то же время, когда остальные уже сидели на уроке. Наклонялся и…  становился совершенно беззащитным.
А её… Её я собирался убить. Каждый день после школы она шла через парк всегда одной и той же дорогой.
Я знал, где выйду ей навстречу. .Я думал об этом постоянно.
Однажды, стоя в школьном коридоре, я вдруг почувствовал сильный толчок в спину.
Кто-то из той компании. Я даже не стал оборачиваться. Просто ударил с разворота.
Он успел отшатнуться, и удар лишь скользнул по его лицу.
Через секунду мы уже сцепились. Не дрались. Именно, сцепились.
Как две дикие собаки.
Я бил его по голове, мечтая проломить череп. Он разбил мне нос. Кровь сразу хлынула ручьём.
Но я уже ничего не чувствовал. Ни боли, ни страха — только ярость.
Никто не вмешивался. И вдруг кто-то железной хваткой вцепился мне в воротник.
Меня резко рвануло назад.
Так подъёмный кран выдёргивает из земли вросший бетонный столб.
Гопота мгновенно разбежалась.
Это была математичка.
— Что вам от меня надо?! — закричал я.
Она ничего не ответила.
Молча намочила в туалете платок и приложила его к моему носу. Другой рукой стала вытирать кровь с рубашки.
Держала она меня крепко. Не грубо. Просто,  крепко. Я даже не пытался вырваться.
— Я всё равно его убью, — сказал я.
Она усмехнулась.
— Брось. Никого ты не убьёшь.
Потом поправила платок.
— Все мальчишки разбивают друг другу носы.
И вдруг я подумал:
 А ведь она права...
Боль понемногу отпускала. Кровь остановилась. И тут из моего кармана выпало шило.
Она посмотрела сначала на него, потом на меня.
— Для меня приготовил?
Она улыбнулась.
Почти так же, как когда-то улыбнулась Костику.
— Знаю, что для меня.
Потом подняла шило, повертела его в руках. И неожиданно сказала почти ласково:
— Дурачок...
Помолчала. Потом тихо добавила:
— Неужели ты думаешь, что сможешь напугать училку этим шилом? Я всё в жизни видела. Голод, раны, смерть.  А что видел ты, глупенький Буратино?
В другой раз я бы взорвался. Меня часто дразнили Буратино из-за длинного носа.
Но сейчас молчал. Я протянул ей платок.
— Оставь себе. Подержи ещё немного.
Она повернулась и пошла по коридору.
Тяжело. Медленно.
В руках у меня остался её грубый, почти мужской платок.