Отрывок 2. Роман Кладбище живых и мёртвых

Введение

Вячеслава Павловича Трофимова я знал лет тридцать, но никогда не был с ним близко знаком. Работали на разных факультетах, здоровались, иногда оказывались рядом на каких то университетских мероприятиях и разговаривали. Это был высокий статный мужчина с седыми волнистыми волосами, носивший очки в толстой с синим отливом оправе, выправкой напоминающий военного, строевого офицера, прослужившего лет тридцать в дальнем гарнизоне. Я знал, что несколько лет назад у него умерла жена, что он живёт один, что у него есть дочь, которая проживает где-то на юге, в районе Сочи и недавно она со всей семьёй перебралась в Крым.

Неожиданно, он обратился ко мне с просьбой поговорить. Звонок его на мой домашний телефон меня удивил. Было лето, время отпусков, зной. По его словам разговор мог затянуться и поэтому мы условились посидеть в одном из городских ресторанов, в центре, не далеко от зелёного рынка. В зале ресторана, где мы устроились с Вячеславом Павловичем, никого не было, тихо работал кондиционер, радуя прохладой. Хозяин ресторана, видимо не равнодушный к чтению, попытался оформить его в виде помещения читального зала. На стенах было несколько полок со старыми, еще советского выпуска, книгами. Из невидимого радиопередатчика лилась тихая умиротворяющая музыка. Я подошёл к одной из книжных полок. Софья Ковалевская. Вот как, оказывается она писала прозу. Я полистал книгу. Повести: Нигилистка, Нигилист. Да, видимо тогда во второй половине девятнадцатого века это было значимое явление. Тургенев, Лесков и еще эта женщина-математик - все писали о нигилистах. Да ещё Достоевский с его Бесами и Карамазовыми. Поймём ли мы сейчас, что двигало людей в те далёкие времена? Вряд ли.

В зале не было никого и мы сели за столик в углу комнаты. Сделали заказ и разговорились. Постепенно беседа от фраз о жаркой погоде, о делах в университете, о жизни перешла к теме идущей войны. Обменявшись мнением о том, как будут развиваться военные действия и какие шаги вероятны с нашей стороны, мы, наконец, перешли к теме, ради которой, как я понял, Вячеслав Павлович и пригласил меня на встречу.

— Я, Михаил Александрович, позвал вас поговорить, конечно, не о погоде и даже не о военных действиях, — начал Вячеслав Павлович, когда нам принесли борщ и ржаные чесночные булочки. — И пусть вас это не удивляет. Я ухожу из вуза, уезжаю к дочери. Кота вот пристроил у моих хороших знакомых, дальних родственников моей покойной супруги, они его любят. Я и раньше оставлял его у них, когда уезжал в командировки. Жалко оставлять, но одно лишь утешает, что ему там будет хорошо.

— Почему вы всё бросаете? Не такой вы уж и старый, держитесь молодцом, а преподавателей такого уровня у нас не хватает.

— Как вам сказать. Чувствую я себя хорошо. Но время пришло. «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит.» Даже не знаю как это объяснить вам. Настала время переходить в другую, хоть ещё пока земную жизнь, бытие. Буду отдыхать, читать, ходить на море, общаться с внуками, ездить в Тамань и вспоминать Лермонтова. В общем всё решено. Так вот о коте… Т.е. нет, с котом всё нормально. Я знаю что вы пишите, Михаил Александрович.

Я пожал плечами, не зная что ответить на неожиданное замечание, а Трофимов продолжал.

— Странно, я филолог, но не написал ничего художественного, впрочем… Ну… это можно объяснить. Когда много читаешь, а я как филолог читатель профессиональный, это мешает писать. Всё время готовые шаблоны приходят в голову, написал что-то, и понимаешь, что сюжет похожий есть у Чехова или целый оборот речи стащил у Толстого. И постоянно сравниваешь свои тексты с текстами писателей прошлых лет. Проще писать статьи и пособия, можно не обращать внимание на шаблонность фраз и бедноту лексики.

Тут он достал из своего портфеля две серые затёртые картонные папки, старого образца, с завязками.

— Вот хотел бы передать вам. Сейчас всё объясню. В одной папке наброски к моей книге. Хотел написать, да так и не закончил. А сейчас исчез запал, что-то перегорело в душе, пепел остыл. «Погасший пепел уж не вспыхнет», - как говаривал Александр Сергеевич. В другой папке, она не такая толстая как первая, записи одного человека, я его знал когда-то. Но его уже нет в живых. Я немного привел в порядок его тексты, так, орфографию поправил, расположил в смысловом порядке. Хотел опубликовать, просто в интернете, но тоже не собрался. Человек возвращался к этим запискам в течение лет двадцати пяти, и выбросить это у меня рука не поднимается. А ещё я пообещал, что опубликую. Тексты из этих двух папок связаны, вы потом поймёте, когда будете разбирать. В общем, всё на ваше усмотрение. Надеюсь, что материал не пропадёт, даже если вы всё и перепишите на свой лад.

Вячеслав Павлович помолчал. Повертел в руке вилку.

— Помните, работал у нас на факультете иностранных языков Юрий Варенцов.

— Отлично помню. В детстве я жил с ним в одном доме.

— Так вот, талантливый был в литературном отношении человек, глубокий. Стихи писал, эпиграммы. Так, иногда читал окружающим. Стихи то великолепные. Но никому даже в голову не пришло попросить эти стихи у него, издать хотя бы в институте, хотя бы в пяти экземплярах. Умер. И опять никому в голову не пришло порыться в его бумагах, поискать его записи. Потом я уже спохватился. Но поздно. Книги, а он был большой книголюб, передали в городскую библиотеку, а записки … наверное, выкинули на помойку. Вот я и подумал, что помру, а материалы мои никто разбирать и не будет. Потом поговорят, что вот де, был человек, писал, преподавал, а кроме статей в филологических журналах, да учебных пособий больше ничего и не осталось в памяти о нём.

Мы ещё беседовали какое-то время, доедая десерт. Выпили кофе. Мне было жалко, что он уезжал. И хотя мы не были близки, за те многие годы, что мы проработали в одном университете, он для меня стал частью этого старого, ещё дореволюционного здания. Цитаты из русской классики из него просто сыпались. Как-то мы стояли на лестничной площадке учебного корпуса, ожидая, когда бурные студенческие потоки, двигающиеся в обе стороны иссякнут, и мы сможем дойти до своих аудиторий. Он неожиданно, махнув рукой в сторону стремительно двигающихся студентов и студенток, словно накрывая их своей ладонью, и вдруг процитировал Вяземского, слегка исправив строчку: «И жить торопятся и чувствовать спешат». И это было сказано так естественно и так точно, что строчка эта вместе с толпой бегущих, смеющихся, жующих, флиртующих на ходу молодых людей так и отпечаталась у меня в памяти. Все знали, что он мог часами по памяти цитировать Пушкина, иногда он студентам всю лекцию наизусть декламировал «Евгения Онегина», прерываясь лишь на краткие комментарии. Сейчас во времена Интернет мы уже привыкли, что легко можем найти и автора строк, и из какого произведения цитата, и подобрать фрагмент из классического произведения на любой случай жизни. Мне всегда стыдно было это делать, но возможно пройдёт время и я сдамся. А Вячеслав Павлович был тем самым «Интернетом», который легко воспроизводил наизусть целые куски художественных текстов и всегда мог сказать чьи это слова, из какого произведения и дать пространный к ним комментарий. На одном из расширенных советов института, который проходил в актовом зале, мы оказались в заднем ряду на соседних сиденьях и всё заседание Трофимов шёпотом объяснял мне, как менялось отношение Пушкина к монархизму в течение его жизни, с цитатами пушкинских строк и собственными разъяснениями. Я всегда считал себя начитанным, но тут перед Вячеславом Павловичем я чувствовал себя первоклассником, не владеющим грамотой, перед школьной учительницей.

Прощались на лестнице. Я пожелал Вячеслав Павловичу удачи в его новой жизни на юге.

— «Буду рад коли понравится, не понравится смолчу», — усмехнулся Вячеслав Павлович, кивнув на папки у меня под мышкой и пожимая мне руку.

— «А увидимся опять, выпьем мы по доброй чарочке...», — тут и я блеснул своими поэтическими познаниями.

— «Мы ещё Некрасова читали, мы ещё Калинушку певали, мы ещё не начинали жить», — мгновенно среагировал Трофимов и, махнув рукой, сбежал по ступеням и торопливо пошёл вдоль улицы, слегка наклонив голову вправо.

Я стоял и смотрел ему вслед, словно лодочнику, уплывающему на другой далёкий подёрнутый тёмной дымкой берег. Наверное, я его больше не увижу...ну разве что в другом том самом мире, который ждёт всех нас. Эти материалы, которые он мне передал — вот всё, что мне остаётся. Сколько тех, с кем мне пришлось уже попрощаться навсегда и, наверное, в этом часть того смысла жизни, который многие из нас хотели бы обрести. Понять это можно, но принять ... трудно.

Я отправился восвояси, мучаясь от зноя, с не покидающим ощущением какой-то незавершённости нашей беседы. Что-то я не уловил, не понял. Папки я, придя домой и изнывая от жары, сунул на книжную полку, мгновенно позабыв о них.

Прошло несколько месяцев прежде чем я взялся за материалы, которые мне передал Вячеслав Павлович Трофимов. Вероятно, я бы оттянул это действо до следующего лета, как вдруг от него пришло электронное сообщение, в котором он написал, что устроился не плохо, что дочь купила ему не большой домик в посёлке не далеко от моря, где-то в районе Феодосии, что у него всё хорошо и он уже свыкся со своей новой жизнью. О папках, которые он мне передал, не написано было ни слова, но я воспринял его письмо, как напоминание и даже упрёк и в тот же день сел разбирать бумаги.

В тонкой папке был вложен листок с кратким предисловием, написанным Трофимовым.

Записки Игоря Петровича Вершинина

Публикую записки Игоря Петровича Вершинина, с которым когда-то был знаком. Намерение править текст я отбросил сразу, как только прочёл записи. Они слишком личные и стиль отражает состояние души и ума писавшего. Так как большинство записей не были датированы, порядок следования текстов был определён мной согласно некоторым смысловым связям, которые мне удалось уловить и моему внутреннему чувству. Часть записей представлены в форме диалогов, в которых один из собеседников что-то пытается объяснить второму. По этой причине я не могу назвать эти записи ни дневником, ни воспоминаниями. Это художественное произведение, жанр которого я бы определил как роман-размышление или роман в монологах, диалогах и воспоминаниях. Есть в нём и сквозной сюжет. На мой взгляд, данное собрание может представлять собой некоторую литературную ценность.

Трофимов В.П.

Закончив изучение материалов папки, я перешёл ко второй и понял, что содержание их тесно переплелось и не столько даже сюжетно, сколько по внутреннему застрочному содержанию. Постепенно в моей голове проявилась картина, которую, в силу своих самоуверенных пристрастий и скромных способностей, я попытался отразить в этом романе.

Пирогов В.Ю., Шадринск, (c)