de omnibus dubitandum 129. 214

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.214. ПОЧЕМУ И КОГДА ЭТО СОБЫТИЕ СТАЛО ТРАКТОВАТЬСЯ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ РУБЕЖ?..

    Надо думать, что и замыслы Ивана [умершего в 1557 году, а во главе государства в этот период находился 14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] о подготовке каких-то новых реформ не могли оставаться неизвестными ордынско-османо-казачьему боярству.

    Грозный [14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] был {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} до крайности поражен боярской демонстрацией, временно приостановил всякие репрессии, но продолжал готовиться к решительному наступлению на всех своих «недругов».

    А весною, 30 апреля 1564 г. (на самом деле 1554 года – Л.С.), из Дерпта (Юрьева), можно сказать, с самого театра военных действий, сбежал в Литву вместе с несколькими другими служилыми людьми главный московский воевода кн. А.М. Курбский, находившийся в почетной ссылке после неудачного сражения под Невелем.

    Курбский пытался, по-видимому, оправдаться перед царем в своей оплошности и лично сам и через митрополита, но в то же время вел переговоры с королем Сигизмундом-Августом и гетманом Радзивиллом.

(как пишет ИИ дело было так: После неудачного боя под Невелем в 1562 году князь Андрей Курбский был отправлен наместником в Юрьев-Ливонский, что фактически означало опалу. Опасаясь жестокой расправы Ивана Грозного, князь пытался оправдаться, а в апреле 1564 года совершил побег в Великое княжество Литовское, положив начало их знаменитой эпистолярной переписке.
Последствия битвы под Невелем
• Поражение русских войск под командованием Курбского от литовского отряда произошло в августе/сентябре 1562 года.
• Царь Иван IV хотя и упрекал воеводу в письмах, первоначально не обвинял его в прямой измене, однако общая атмосфера террора и расправы над окружением Адашева заставили Курбского ждать худшего.
• Назначение в приграничный Юрьев (Дерпт) стало для полководца формой «почётной ссылки» и удалением от московского двора.
Бегство и переписка
• 30 апреля 1564 года Курбский бежал в литовский город Вольмар, перейдя на службу к королю Сигизмунду II Августу.
• Из-за рубежа опальный воевода отправил первое обличительное письмо царю, объясняя свой отъезд защитой от «тиранства».
• Историческая Переписка Ивана Грозного и Андрея Курбского отразила глубокий политический и идеологический конфликт между сторонником сильного самодержавия и защитником боярских привилегий)

    Он покинул Дерпт тайно ночью только тогда, когда получил от последних заверения в милостивом приеме, обещания больших наград и пожалований и специальную опасную грамоту - словом, явился в Литву не случайным беглецом под влиянием панического страха, а преднамеренным и совершенно сознательным изменником.

    Из Литвы Курбский прислал царю [умершему в 1557 году, а во главе государства в этот период находился 14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] письмо полное грубых и дерзких обвинений, сильно уязвившее Ивана IV, который до той поры, несмотря на объявленную князю опалу, настолько доверял ему, что поставил его во главе действующих в Ливонии военных сил.

    Грозный [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился 14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] отвечал ему огромным посланием, в котором бросал язвительные упреки по адресу боярства и выразил всю горечь, накопившуюся у него, начиная с его сиротливого детства и безрадостной юности.

    Лeто 1564 г. прошло спокойно. Грозный [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился 14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] был занят своей полемикой с Курбским; военных действий не ждали, и дворянское ополчение в основной своей массе разошлось по поместьям. Лишь «на берегу» (по р. Оке) в городах стояли незначительные отряды, «легкие воеводы», да в Вязьме находилось войско под начальством служилого касимовского хана Шиг-Алея.

    В концe сентября сам Грозный с женою и старшим сыном Иваном [28.3.1554 -19.11.1581] (первенец его, царевич Дмитрий, умер еще в 1554 г. – Л.С.) отправился в обычный («объезд» в Троицкий монастырь, а оттуда в Суздаль на праздник (1 октября) в монастырь Покровский.

    В Москве оставался с боярами лишь малолетний царевич Федор [31.5.1568 - 7(17).1.1598] (на самом деле сын Симеона-Ивана VI Бекбулатовича, с 1571 года наместника крымского хана Девлет-Гирея на московском престоле – Л.С.).

    Неожиданно пришла весть о появлении большого литовско-польского войска у литовской границы. Бояре (в боярской думе - Л.С.) приказали двинуться полкам из Вязьмы, но не прямо к осажденному Полоцку, а к Великим Лукам, где они и остановились в бездействии.

    В польском войске одним из воевод шел изменник кн. Курбский, ставший уже открытым интервентом. Одновременно с нападением на западную окрайну крымские татары по прямому сговору с Литвою вторглись в пределы Рязанской области, так как гарнизоны городов, расположенных к югу от Оки, были или совсем слабы, или ушли вместе с Шиг-Алеем по его приказанию.

    Рязань, имевшая ветхие укрепления, давно уже не видавшая татар, была почти беззащитна. Крымцы жгли села, безжалостно избивали жителей и переправились уже через Оку, намереваясь идти далее к северу.

    Спасли Рязань, организовав защиту, боярин Алексей Басманов с сыном Федором, находившиеся поблизости в своем имении и составившие наспех отряд из своих холопов, сбежавшихся окрестных крестьян и некоторых помещиков.

    После четырехдневной осады татары, узнав, что литовские войска ушли из-под Полоцка, также повернули обратно, уводя с собою большое число пленных и опустошая и сжигая по пути селения.

    Бояре смогли из Москвы двинуть на помощь рязанцам только «Государев полк», да и то он явился уже после ухода крымцев. Царевича Федора [31.5.1568 - 7(17).1.1598] отправили к отцу (на самом деле Симеону-Ивану VI Бекбулатовичу, руководителю земства, с 1571 года наместнику крымского хана Девлет-Гирея на московском престоле – Л.С.) в Суздаль.

    При первых же сведениях о двойном нападении, Грозный [умерший в 1557 году, а во главе государства в этот период находился 14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] с «Вeликою нужею» (из-за наступившей распутицы) поспешил к Москве, а жену и детей отправил в Александровскую слободу, откуда легче было в случае опасности пробираться по прямой дороге далее на север.

    В Москве Иван [14-летний Иван V Иванович «Молодой» [28.3.1554 -19.11.1581] находившийся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] деятельно принялся распоряжаться, двинул все наличные войска на берега Оки, сам собираясь затем отправиться туда же, и отдал приказание открыть военные действия против литовского городка Озерища, так как вестей из Полоцка не приходило.

    После получения сведений о снятии осады с Полоцка и Рязани он отложил свой поход против крымцев, вызвал семью в Москву, а сам отправился на охоту в свои подмосковные села.

    Известия, полученные царем Иваном [14-летним Иваном V Ивановичем «Молодым» [28.3.1554 -19.11.1581] находившемся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.]  о настроениях служилой поместной массы были весьма неудовлетворительны: дворянское ополчение не тронулось с места даже в минуты грозной опасности (на ум приходит мятеж Пригожина и положение нашего несменяемого лидера – Л.С.); боярское командование действовало очень вяло, стратегически неоправданно, и средние и мелкие феодалы явно не склонны были долее терпеть господство «ленивых богатин» и из-за них подвергаться смертельной опасности, предпочитая лучше отсиживаться дома в родных углах.

    Надо было предпринять, очевидно, немедленные и решительные меры. Ивану [14-летнему Ивану V Ивановичу «Молодому» [28.3.1554 -19.11.1581] находившемуся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.]  приходилось проводить издавна подготовлявшуюся {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} им реформу в самом спешном порядке. Может быть, даже {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} не совсем ее, продумав до конца.

    Ряд мыслей о необходимости создать вокруг себя верную дружину телохранителей для защиты своей семьи от всех возможных случайностей и опасностей был навеян Ивану {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.}, по сказаниям источников, его женой Марией Темгрюковной [на самом деле она, была женой младшего брата Ивана Грозного, Юрия (Георгия) Углицкого, дауна-аутиста, умершего в 1563 году – Л.С.] и ее родичами, кн. Черкасскими, а также двумя представителями Cтapо-Московского боярства, оттесненного служилым княжьем на второстепенное место - А.Д. Басмановым-Плещеевым и В.М. Юрьевым, происходившим из родственной Ивану и жестоко ненавидимой княжатами и «избранной радой» фамилии 3ахарьиных. Оба они, особенно только что вернувшийся из Рязани Басманов, и сообщили, вероятно, Грозному [14-летнему Ивану V Ивановичу «Молодому» [28.3.1554 -19.11.1581] находившемуся под опекой Владимира Андреевича Старицкого, при неизменном советнике, клеврете Московской торговой компании, сорокадвухлетнем Иване Федоровиче Мстиславском (1522-1586) – Л.С.] о настроениях дворянской массы.

    Если в исторической памяти события, конституирующие групповую идентичность, подвергаются процедурам деконтекстуализации, стереотипизации и символизации, то современная научная историография, организуя материал в хронологической последовательности, одновременно опирается в интерпретации событий на процедуру их многоуровневой контекстуализации в координатах времени и пространства и, соответственно, вынуждена выстраивать сложные модели репрезентации, особенно в случае эпохальных событий, которые историки рассматривают как источник множества последующих событий (к несчастью для современников, это преимущественно события драматические или даже катастрофические).

    Будучи наиболее значимыми событиями по масштабу и эффекту воздействия на массовое сознание, они, как правило, порождают конкурирующие дискурсы. Историк, сталкивается с такими дискурсами, уже в первичных текстах.

    Речь идет о первоначальной консервации, превращающей речевую коммуникацию в письменный текст, который может выполнять функцию ресурса последующих дискурсов, «вторичных текстов».

    Историческое событие оказывается включенным в ожесточенные споры, которые длятся десятилетиями и даже веками, стимулируя регулярные переоценки идеологического статуса события, формирование новых концепций и новых описаний, понимание смысла этих дискурсов требует их полноценной контекстуализации, «возможной лишь в процессе социокультурной реконструкции, когда ресурсом дискурса выступает контекст культуры» [Энциклопедия эпистемологии… 2009, 194-197. О различных смысловых уровнях интерпретации событий см. также: Чеканцева 2014].

    В этой связи эвристически ценным представляются такие категории анализа как исторический опыт и понятие зависимости от исторического пути (path dependence)[Тоштендаль Р. Возвращение историзма? Нео-институционализм и “исторический поворот” в социальных науках // Историческая наука сегодня: Теории, методы, перспективы / Под ред. Л.П. Репиной. М.: ЛКИ, 2011. С. 343-354], используемые для концептуализации воздействия событий прошлого на действия в настоящем и ход будущего развития.

    И, вполне закономерно, что на первый план в «мемориальных исследованиях» выходят события экстраординарного, переломного, «травматического» и «судьбоносного» характера – главным образом масштабные кризисы, войны, восстания, завоевания, природные и антропогенные катастрофы и т.п.

    Такого рода событие нарушает сложившийся порядок в социуме, оказывая деструктивное воздействие практически на все его структуры, в том числе ментальные, и потому требует как образно-эмоциональной компенсации (мифологизации события в коллективной памяти), т.е. перестройки в ментальной структуре или ее рекреации, так и рациональной интерпретации (придания смысла в определенной версии событий) [См., в частности: Falkowski, Tomasz. Historical Event as a Structural Factor. South America Conquest by the Spanish in Nathan Wachtel Perspective // Sensus Historiae. Vol. I (2010/1). P. 119-131].

    Именно на основе таких значимых, символических событий прошлого строится коллективная идентичность, выстраивается периодизация национальной истории.

    Благодаря школьным учебникам, научно-популярной и художественной литературе, они входят в багаж исторических знаний и представлений самого широкого круга людей.

    Многие события такого уровня приобрели особый статус только в контексте последующего хода истории. И потому перед историком возникает вопрос: «Почему и когда это событие стало трактоваться как определенный исторический рубеж?». Ответить на него можно, только восстановив полномасштабную символическую биографию данного события в исторической перспективе длительной временной протяженности.

    Сегодня, когда мы говорим об “истории события”, то имеем в виду и процесс его свершения, и вызванные им непосредственные реакции, и формирование его «образа» в коммуникативной памяти первых поколений, и трансформации этого образа в историографии, историческом сознании и культурной памяти последующих эпох. Вместе с тем, погруженность в эту «историю одного события», взятую в длительной временной перспективе, таит в себе определенную опасность.

    Пытаясь найти в далеком прошлом «идею, которая оказывает мощное влияние на индивидуальные и коллективные действия в настоящем… слишком легко ухватиться как за соломинку за представление о непреодолимой силе некоего сотворенного исторического прошлого над беспомощным настоящим» [Bates D. 1066: Does the Date Still Matter? // Historical Research. 2005. Vol. 78. No. 202. P. 443-454].

    В наше время не только в рамках собственно «мемориальных исследований», но и в центре внимания макроисторических версий – связанной и перекрестной историй – оказывается пространство диалога исторических памятей его равноправных и самоценных участников – человеческих сообществ как субъектов, обладающих собственным голосом, активностью и культурной самобытностью.

    На место изучения структур ставится исследование взаимодействий между акторами и их результатов, а, следовательно – событий и их образов, запечатленных в коллективной и культурной памяти.

    Проблема, однако, заключается в том, что процедуры организации множества событий в хронологическую последовательность находятся в трудноразрешимом противоречии, выступающем как противоречие познания макро- и микромира. Это противоречие особенно ярко проявляется в интерпретации крупномасштабных социально-политических событий разными сторонами взаимодействия. Между тем сторонники и теоретики связанной истории специально к проблеме событийности не обращаются.