И день прошёл и день грядёт. 1-13

13.
Вечер перед днём рождения Агнессы Сафрон провёл у Голубятниковых. Засиделись допоздна в компании Саши, Геры, Сергея Андреевича и Ольги Николаевны. Матвея опять не было, он позвонил матери в одиннадцатом часу, сказал, что заночует у товарища. Когда Ольга Николаевна сообщила об этом компании, Сергей Андреевич не стал, как обычно негодовать и злословить, только буркнул: «Не жизнь, а сплошной карнавал, где-то мёд — дома дёготь».


 Сафрон невольно бросил вопросительный взгляд на всезнающего юного кучерявого Шерлока Холмса и получил непроизнесённое подтверждение своей быстрой мысли о том, что Матвей, скорее всего, остался в компании картёжников: их глаза с Сашей встретились, а тот, покраснев, моргнул растерянно и отвёл взгляд в сторону.
Ольга Николаевна организовала замечательный чайный ужин: тающая во рту шарлотка, вкуснейшее варенье из крыжовника и малины с дачи. Настроение за столом царило благодушное. Сергей Андреевич был весел, остроумен, дотошно расспрашивал Сафрона о жизни в Баку, сыпал остротами и анекдотами. Смотрели фильм российского режиссёра «Дурак». После просмотра за столом на некоторое время возникло тягостное молчание и случился неожиданный диспут.


   Сергей Андреевич первым нарушил молчание, мрачно проговорив:
 — И что здесь художественного-то, если это художественный фильм? Газетная констатация развала страны и семей, деградации с людьми-тенями в русском городе N, чёрный квадрат — тупик. Герой «дурак», намёк автора понятен, оказался единственным героем на весь город и остался в дураках — зло победило. Реально у нас так и происходит, дома падают, горят, газ взрывается, чинуши благоденствуют, народу лепят горбатого. Но почему-то не проникся я к герою тем состраданием и любовью, с каким мы старое поколение, благоговейно относились к подвигу Зои Космодемьянской, Павки Корчагина, воришке-альтруисту Деточкину из «Берегись автомобиля», или даже к нашему советскому сантехнику Афоне, в честь которого, кстати, сообразительные дельцы стали называть сантехнические магазины. На ум приходят и давние герои литературы: Тарас Бульба или пушкинский Гринёв, они вообще жили во времена почерней нашего сытого компьютерного века, но до сих пор благодарно живут в нашей памяти. Человеческого сострадания зрителей с сердцем к герою, режиссер, может быть и добился, но, ёлы-палы, вывод-то какой? Прогнитесь, что бы ни погибнуть и продолжать ходить в «Пятёрочку»? Бесполезно и гибельно бороться с чинушами-коррупционерами, они покруче поляков, полчищ Пугачёва, гестаповцев с полицаями-предателями?

   Может быть, может быть… новая погань хитра, людей не вешает, не сжигает на кострах, не рубит головы, она, как когда-то, не наказывает крепостных розгами, батогами, она бьёт по сердцу великого народа, пытаясь сломать его дух и волю, сделать покорным стадом одемократиченных и озабоченных однодневными заботами расчеловеченными существами. К сожалению, у них это получается… почти получается, ибо… ибо… (он удручённо махнул рукой), но поживём увидим. Бумеранг истории, ох, как далеко улетел за последние тридцать лет! Но он всегда возвращается и бьёт больно.
 

  Ольга Николаевна дождалась, когда муж умолкнет и неожиданно горячо и нервно воскликнула:
 — Б-р-р, на ночь смотреть такие фильмы! С этим ужасом в финале, когда на парня накидывается обезумевшая толпа людей-нетопырей?! Это чуть ли не аллюзия на финал гоголевского «Вия», где на Фому набрасывается злобная орава вурдалаков, оборотней и упырей! Что хотел сказать автор? Что мы все стали упырями? Темны и злобны душой? Что свет уже не побеждает тьму? Это же совсем не так! Какой-то мрачный пессимизм. Хотя… и есть в этом горькая правда, есть, страшно новости теперешние смотреть.
 

  Высказался даже молчун Ге;ра, вызвав улыбки компании. С серьёзным видом проговорив в этот раз, больше трёх слов:
 — Я бы всем героям фильма сделал приличные причёски, чтобы было хоть на чём-то глазу отдохнуть.

  Саша ткнул покрасневшего Геру в бок и расхохотался:
 —Ура! Галчонок Хватай-ка заговорил! Дедуля, бабуля, не берите в голову. Это такой хоррор-боевичок по-русски, молодняк вообще этот фильм смотреть не будет. Вот если бы дать герою автомат, как в американских фильмах, чтобы он круто мочил всех этих чиновников и продажных полицаев, а в конце, такой, врывается в кабинет мэра города, тот валяется у него в ногах, просит пощады и предлагает пачки бабла. А после (Саша рассмеялся), герой мочит главного мафиози, забирает бабло и с подругой уезжает в серебристом «Бентли» на моря, показывая фарфоровые зубы, сказав: «I'll be back». Конец фильма — аплодисменты. Вот это бы наш пипл схавал, вообщем…сочинялка получилась. Может такая жуть, как в этом фильме, где-то и есть в стране, но в ; Питере как бы ни видно.
 

  —Кудряшка Сью, что ты такое говоришь? — осуждающе покачала головой Ольга Николаевна, но с проскочившей в глазах смешинкой.
  Сергей Андреевич многозначительно поднял вверх указательный палец.
 —Вот, вот, солнце русской поэзии, устами младенца! В том-то и дело, что в сытом Питере и Москве, как бы (он нажал на слово «как бы»), этого ни видно, солнышко. Пристойно, как бы, сытно и тихо, доставщики, как муравьи по городу носятся, жрачки в магазинах полно, спиртного — залейся.
 —А вы, что думаете? — повернулся Саша к Сафрону.


  Сафрон помялся, начал тихо:
 —Я удручён мраком фильма. Большая скорость развития сюжета в коротком отрезке времени и катастрофа совсем не планетарного масштаба: какой-то аварийный дом должен упасть, благородный и честный молодой человек пытается предупредить и спасти людей. Хорошо, что автор не показал это падение, оставил зрителю право додумывать, но навязчивый символизм автора невольно подводит к ассоциации с Библейским преданием о падении Вавилонской башни, итогом чего стало разноязычие и разобщение народов. Но действие фильма происходит в современной России и это намёк, наверное, с падающим русским домом, разъединёнными людьми, переставшими понимать друг-друга, деградацией. Не знаю, получился ли у автора диалог со зрителем, но даже в нашем маленьком коллективе фильм оставил тягостное впечатление.  И Саша прав, поколению Тик-тока это не зайдёт, как сейчас говорят. Мозги напрягать? Это не наше. У меня с автором диалога не получилось бы. Тем более не получилось бы экзистенционального разговора, поскольку автор видит настоящее именно так, как он показывает. Возможно, я ещё не погружён в происходящее в России, не был в малых городах, видел их только из окна поезда, живу ещё художественными образами русской литературы. И ещё…режиссёр попытался немного подсластить пилюлю, но это выглядело топорно, меня он не убедил. В самом деле: внезапно подобревший милиционер-убийца дарит жизнь главному герою, а благородный заложник перед лицом неминуемой смерти, подсказывает ему это нравственное решение. Там ещё есть правильный отец героя, делающий Сизифов труд, чинит придомовую скамейку, которую все ломают, так себе метафора. Напрягают и карикатурные чиновники-злодеи, будто сошедшие со страниц книг Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Тронутые волшебной палочкой режиссёра они превратились в совершенно злобных зомби. Вот их-то актёры сыграли великолепно, наверное, приходилось с подобными типажами встречаться. Плохое играть, всегда легче? Вывести человека из тьмы трудно? Нет хороших примеров в стране? Конечно, в ситуации, в которую поставил всех сценарий, было множество решений, но выбранные решения не избавляют от ощущения, что всё происходит полярной ночью и солнце над этим городом никогда не всходит. Метафоры — метафорами, ассоциации — ассоциациями, но это грустно и больно. Я брожу по интернету и какое-то представление у меня сформировалось о процессах, происходящих в России и в мире, я считаю, что всё не так уж плохо в стране… она и не из таких катаклизмов выходила.


 Ольга Николаевна зааплодировала.
 — Браво, Сафрон! Мой любимый Гоголь говорил, что если в России останется только один хутор, то и тогда она возродится — история тому подтверждение.
 Сергей Андреевич пожевал губами.
 

  —История, Оленька, частенько из фарса становиться трагедией. Когда власть, опьянённая роскошью и безнаказанностью, ослабляет вожжи, народ воспринимает это, как амнистию разнузданности и своеволия. И быстро такое положение вещей может привести к, г-мм, последнему хутору, таким вот городкам, как в фильме. Сейчас власть загрустила, взяла в руки вожжи, но только лишь для того, чтобы спасти себя, подгорает у них. Поздновато, фарс с магазинами заваленными товарами и продуктами, может превратиться… (Сергей Андреевич замялся, подыскивая слово), — в фарш, возможно кровавый. Кстати, солнце русской поэзии ёрничал, конечно, но затронул важную вещь, сам того не подозревая. Идеология, которую убрали! Мы прекрасно знаем, что Америка, ещё тот агрессор и душитель, но в их фильмах герой — это борец за свободу и справедливость, без раздумий вступающий в битву с нечистью. И когда какой-нибудь несокрушимый Техасский рейнджер крушит ковбойским сапогом с металлическим носом челюсти коррупционера, мафиози, наркоторговца, продажного политика или теневого ловчилу, а американец с ведёрком попкорна на мягком диване, купленным в кредит, восхищённо думает: «Мы великая страна Америка, мы великий народ». Ну, а мы лепим, как пельмени, жвачечные сериалы про наших борцов за справедливость. Этакая тягомотина с умными и деликатными российскими полицейскими с аппаратурой, компьютерами, дамами в форме и неглиже, раскрывающих коварные преступления злодеев, не испортив холёных ноготков, где непременно подкинут танцы в постели. Сомневаюсь, что зритель считает их героями, что гордость за страну возникает, а сами сериалы сделаны, чтобы в прайм-тайм клепать деньги на рекламе, а артисты — челядь продюсеров. Герои фильмов как бы борются за соблюдение закона и справедливости, но ни один режиссёр не решается показать, как герой в красивом прыжке кладёт коррупционера и нечисть на пол ударом крепкого ботинка. Нельзя! Не дай Бог народ зааплодирует или хуже того, начнёт сам разбираться с негодяями подобным образом. Нельзя! У нас честные суды и всё по закону. Один Балабанов решился, Царствие ему небесное, страшную нашу изнанку показать. М-да, русы считали, что в ночного нетопыря вселяется душа злого человека и живёт в нём 300 лет, но после переселяется в человека для нормальной жизни. Что ж, ещё 270 лет ждать перевоплощения нетопырей? Это слишком. И, кстати, Сафрон, ты отлично заметил, что прежнее поколение в нынешней мясорубке, до сих пор находится под очарованием образов нашей классической литературы… а надо бы жёстче, жёстче, подходить к сегодняшнему дню.


  Сергей Андреевич встал и рассмеялся.
 —Под Новый год ходил я в магазин. Морозец был порядочный и скользко, а у входа я позорно упал. Нога поехала, шапка с головы упала, я чуть ли не на шпагат растянулся, упал на бок, пытался встать, но не получалось. Напротив меня стоял парень с телефоном он по видеосвязи говорил. И вот, я пытаюсь встать, а он телефон развернул на меня, снимает и говорит: «Ксюха, осторожней, скользко, вот мужик только что звезданулся». «Звезданулся» он попроще брякнул любимой Ксюхе, этак, знаете, по-русски, по-солдатски. Вот вам и все скрепы. Старушка подошла, хотела помочь, но я сам справился. Сашок, ты там в интернете пошерсти, думаю, должен был выставить возлюбленный Ксюхи этот редкий исторический кадр, лайков наловил, небось. Не смотрите на ночь российские фильмы, спокойной ночи, господа. Время позднее, ложитесь спать.
 

  —Дед, Ге;ра у нас останется, — сказал Саша.
Сергей Андреевич посмотрел на ребят внимательно, быстро на жену, пожал плечами.
 —Конечно, конечно, Сашок, спокойной ночи, ребята.
Сафрон наблюдал за ребятами, в который раз уже, думая о том, что эти частые ночёвки Германа у Голубятниковых выглядят странно. Не отпускала мысль, что, видимо, есть какая-то причина в том, что он не хочет идти домой. Конечно, это можно объяснить просто крепкой дружбой мальчишек, но слишком легко с этим всегда соглашается мать Геры. Вот и сегодня после просмотра фильма, Ге;ра, здесь за столом, звонил матери, а на его короткое: «Мама, я останусь у Сани», ответ матери был, по всему, ещё короче и утвердительным, он почти сразу выключил телефон.
Ольга Николаевна собрала Сафрону контейнер с шарлоткой и, попрощавшись, он ушёл. Долго стоял у ограды канала и думал о завтрашнем дне и встрече с Агнессой, её друзьями, начиная волноваться. Взбудоражили неожиданные мысли о том, что придётся, наверное, оказаться в кругу столичной продвинутой богемы, к которой по всему и сама Агнесса принадлежит. Общество будет приличное, по моде одетое для таких торжественных мероприятий, а он явится в джинсах, старенькой водолазке, кроссовках, купленных на барахолке и будет выглядеть в лучшем случае странно. Тяжко вздохнув (он терпеть не мог костюмы, галстуки и туфли), решил, что завтра, когда они пойдут с Захаром искать подарки для Агнессы, придётся купить костюм и кожаные туфли.


  Заснуть он долго не мог, забылся под утро. Ему явился короткий и странный сон, настолько живой, будто он сам прибывал в нём. Агнесса отмечала свой день рождения в их с Даной бакинской квартире в кругу его близких друзей. Она была ослепительно красива и весела. По одну сторону от неё со счастливым лицом сидел он, по другую Дана, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротником, почему-то в том самом, в каком она была на похоронах брата Фила. В центре стола на блюде лежал только каравай чёрного хлеба, солонка с солью и бутылка с вином. Друзья один за другим вставали, поднимали за именинницу хрустальные бокалы. Говорили тосты-здравнницы, но с такими строгими и печальными лицами, будто это не весёлый праздник, а горестная тризна. Когда настал черёд говорить тост Дане, она встала, чтобы говорить, но тут на стол запрыгнула их чёрная кошка Туя, опрокинула бутылку, а из неё по белой скатерти растеклось густое алое вино. Все вскочили, засуетились, стали отодвигаться от стола и сон резко «сломался». Как на экране телевизора, потерявшего сигнал, с шипением побежали помехи, а Сафрон дёрнулся, вскрикнул, сел на кровати, ошарашено хлопая ресницами, вскочил, и не включая свет, заходил по комнате, нервно потрясываясь.


  Тягостное ощущение беды и нервозность охватили его, он глянул на часы — восемь утра, значит в Баку девять, Дана встаёт всегда в шесть. Он вздохнул облегчённо, когда услышал родной голос. Дана говорила, что теперь постоянно смотрит российские каналы, так как ужасно волнуется за него. По телевизору сообщают, что в Санкт-Петербурге бушует ковид, холодно, она теперь всегда ждёт, когда расскажут о погоде в России, а он должен непременно купить тёплую одежду и беречь себя. Придирчиво расспрашивала о здоровье, как питается, о друзьях, что видел, знакомится ли с девушками. Он, смеясь, отвечал, что познакомился не с одной и все прекрасны. Дана смеялась: «Замечательно, выбери, мой мальчик, самую прекрасную и оставайся жить в Питере. Ты в Баку будешь прозябать, застрянешь в нашем восточном сиропном омуте. Мальчик мой, ты достоин лучшего, мне кажется, что в России больше перспектив для молодых людей. Я хочу успеть увидеть тебя с любящей женщиной, а даст Бог и по;пы расцеловать твоим деткам, тогда и умереть было бы легко. Мне Господь не дал этого счастья испытать, меня ведь хороший человек любил, звал в Москву, а я осталась с мамой, не могла её бросить».
 

  Сердце Сафрона сжалось. Тяжёлой чёрной черепахой всплыл в голове сон, подняв уровень тревожности до краёв, расплёскивая её вокруг. Расползаясь злой тоской по сумраку комнаты с подрагивающими на стенах тенями, проливаясь за окно, за которым тяжело занималось сырое, мутно-серое мартовское утро и ничего не говорило о том, что грядёт весна.

  Они говорили ещё долго, он не стал рассказывать Дане о своём сне, но избавиться от острого предчувствия беды уже не мог: сон-камертон навязчиво задавал тональность тяжёлых мыслей. Отбиваясь от них, он успокаивал себя шаткими мыслями, что Дана ещё не так стара, а перед глазами упрямо вставал образ сильно исхудавшей за последнее время, старчески потрясывающейся женщины, и гнетущая мысль о том, что рано или поздно, то непоправимое, что случается со всеми людьми, обязано произойти и это может произойти в любой миг жизни.


  Механически открыв ноутбук, с тоской глянул в экран, нервно захлопнул, встал и подошёл к окну, за которым, казалось, никогда не наступит день. Ему вспомнилась смерть отца и мистический случай перед его кончиной.
За год до своей смерти отец был в Москве и купил ему чёрную приталенную польскую рубашку. Рубашка была хороша, по моде того времени, — с погончиками на плечах и карманами на груди. Почему-то он её не надел, провисела в шифоньере целый год. Однажды он про неё вспомнил и надел на выступление группы. Они репетировали, когда позвонила Дана, и только через минуту смогла произнести, захлёбываясь в рыдании, только одно слово: «Игорь…». Он что-то кричал в трубку, бросив гитару, на такси рванул домой.


  Отец лежал на тахте, на табурете рядом с ней стоял стакан-армуды с крепким чаем и колотый сахар в простой стеклянной вазочке. Лицо отца неестественно побелело, рот был страдальчески открыт, рука с длинными музыкальными пальцами свисала с края тахты. «Никогда больше он не возьмёт в руки гитару», — подумалось тогда. «Игорёк, попросил горячего чая, вздохнул и рука упала», — говорила Дана, держась за сердце, обняла его, а он подрагивал мелкой дрожью и смотрел на эти длинные пальцы отца, вспоминая, как отец иногда запускал их в его густую волнистую шевелюру, взлохмачивал волосы, говоря: «King size — бабулин подарок!».
Дана перенесла к тахте два стула, потянула его за руку и усадила. Они сидели рядом несколько часов, глядя на это белое лицо с впалыми подглазьями, а оно равномерно серело, угасало, как забытый костерок, покрывалось лёгкой пепельной взвесью, кожа натягивалась, желтела, нос заострялся. Ему же казалось, что щёки отца вот-вот разрумянятся, он вздохнёт, откроет глаза и скажет своё неизменное присловье: «Приветствую, камрады, мы так всегда вам рады!»


  Сафрон закрыл глаза и потряс головой, прогоняя наваждение. Звонил телефон, это был, тараторивший Захар
 —Привет, я еду к тебе, оденься потеплее, подмораживает и задувает. Как ты?
Захар расспрашивал, что он надумал купить в качестве подарка, ругал торговые центры, в которых для такого случая набор однообразных дорогих вещей. Сафрон отвечал односложно с долгими паузами и Захар, почувствовав его настроение, разозлился:
 

  —Не понял, чего тормозишь-то? Как робот отвечаешь, заболел что ли? Что за настроение? Опять в себя уползаешь?
Сафрон пытался справиться с апатией охватившей его, но это плохо получалось, он мычал что-то нечленораздельное и Захар оборвал разговор, бросив:
 —Короче, минут через двадцать буду у тебя.
Захар приехал, пристально посмотрел на него, заметил, конечно же, его унылое лицо, но расспрашивать не стал. Когда Сафрон оделся, скептически его оглядев, скривился.
 

  —Ты в этом пойдёшь на именины? Ну, ты в натуре, Колумб, шпаги только не хватает. В пивбар собрался идти? Другого прикида у тебя нет? Чего до сих пор не приоделся-то, удивить решил всех своей пролетарской скромностью? И где эти колхозные кроссы выдрал, на Апрашке? Деньги в бочке солишь?
Сафрон равнодушно пожал плечами.
 —Да, что не так-то?
 

  —Мой папаша хоть и жлобом был, но всегда говорил: жуй сухарь, но марку держи. И, между прочим, держал, когда нужно. Слышь, миллионер из трущоб, так дело не пойдёт. Подарки подарками, а нам на юбилей идти неприлично в таком виде. По ходу нужно приодеть тебя и не возражай, напарник. Кстати, о подарках… я тут в ломке, не телефон же ей дарить, в натуре? В магазинах ничего достойного, голова опухнет от марафона по стеклянным лабиринтам торговых центров, золотом тоже её не удивить, не кассиром в Дикси работает. Я по дороге прикинул, что нужно бы нам по ломбардам или по антикварным лавкам пошерстить, что-нибудь оригинальное подобрать, запоминающееся, по её профилю, понимаешь? — деловито произнёс Захар, и хлопнул Сафрона по плечу, — Поехали.
 —Да ты ко всему психолог и аналитик, большую исследовательскую работу проделал, — кисло улыбнулся Сафрон.


  Они ездили по разным ломбардам и антикварным магазином, Сафрон понемногу оттаивал и приходил в себя. В одном ломбарде среди икон, статуэток, фарфоровых настенных тарелок и ваз увидел гравюру с изображением женщины с длинными волнистыми волосами и с овечкой на руках. Он попросил показать гравюру и на обратной её стороне обнаружил оранжевый бумажный ярлычок с надписью: «Святая Агнесса Римская, 1911 год. Неизвестный автор». Без раздумий он купил гравюру, хотя цена была явно завышенной, а магазинный ярлычок вызывал сомнение в дате, но работа показалась ему мастеровитой, да и имя святой здорово подходило случаю.
 Он невольно опять подумал о мистике Петербурга. Об этой святой он ничего не знал, но предположил, что это одна из множества католических мучениц. Захар вначале скривился: «Что за металлом?», но прочитав наклейку на обороте, кажется, расстроился, глухо сказав: «Блин, Колумбам как всегда везёт и здесь Америку открыл».


  Сам он дотошно пересмотрел множество экспонатов, советовался с Сафроном, донимал продавцов и, наконец, купил икону Николая Угодника в прекрасном окладе. Сафрон убедил его в том, что вещь достойная и тоже «по теме», мол, Агнесса полячка, а поляки почитают этого святого.
В огромном торговом центре выбирали одежду Сафрону. Когда же он сказал, что хочет купить костюм, Захар язвительно заявил:
 —Колумб, мы же не на выпускной вечер идём, ни орден в Кремле получать. Пофасонить решил? Сто пудов пролетишь, там же будет продвинутый народ без комплексов, художники, всякие умники, творческие деятели, дамочки с высшим образованием. Купим что-нибудь брендовое, молодёжное, и не спорь.


 Сафрон отчего-то заупрямился и Захар отрешённо махнул рукой: «Хозяин барин». Долго выбирали костюм, Захара несло, он устроил шоу. Заигрывал с продавщицами, издевательски услужливо предлагал Сафрону двубортные костюмы непременно чёрного цвета и даже уговаривал на смокинг с бабочкой; советовал, хитро щурясь, купить джентльменский набор из шёлкового платка в кармашек и галстука такой же расцветки, которые стоили дороже, чем вся экипировка Сафрона. Когда же Сафрон остановился на сером твидовом костюме, как казалось ему, прекрасно сидевшем на нём и модном полупальто из мягкого драпа со съёмным меховым воротником, Захар куда-то сбегал и принёс ему фетровую шляпу с атласной траурной лентой и «золотой» галстук, глумливо уверяя, что это будет точно «по теме» и дико ему подойдёт.


  Сафрон смотрел на себя в зеркало, и настроение катастрофически портилось: из зеркала на него смотрел бледный франт с впавшими потухшими глазами и унылым обескураженным лицом.
 — М-да, ты прав, костюмчик, в самом деле, дико мне подходит, я перевоплотился в Кена, — пробормотал он, — Барби жаль, нет рядом.
 

  Захар же с фальшивым восхищением цокал языком, еле сдерживая смех, повторял:
 —Ты супер! Ты супер, Колумб! Красаве;ц! Костюмчик тебе идёт, как Господу Богу револьвер с кобурой. Просто кент с обложки модного журнала, все упадут и не встанут.

 Сафрон краснел, обижено отбивался, отшучиваясь:
 — Хорошо бы без летального исхода и хватит стебаться, Захар, что взял, то взял, на один раз сойдёт для сельской местности, сил уже нет в этих аквариумах бродить.
Но Захар не угомонился. В обувном отделе предлагал ему лаковые туфли, и даже нашёл чёрно-белые концертные.
 

  Сафрон чуть не швырнул их в сторону, удручённо мотнув головой.
 —Я не Вертинский и петь не собираюсь, хватить тролить меня.
Он купил чёрные остроносые туфли. Но Захар не успокоился, он оказался практичным человеком. Критически оглядев Сафрона, сказал:
 —Колумб, не будешь же ты всё время ходить, как банковский клерк в костюме и буржуйском пальто? Не жмись, давай, не отходя от кассы, купим тебе норм прикид и для жизни, а твои обноски выбросим.
 

  Сафрон до такой степени устал и замаялся, что безропотно отдал ему право выбора повседневной одежды и тот быстро справился с задачей. Заставил купить тёплую рубашку и шерстяной жилет, куртку, джинсы, удобные кроссовки, заодно прикупили комплекты носков, белья, носовых платков, дезодорант и шампуни.
Нагружённые красочными пакетами они вышли из торгового центра. Глянув жалобно на еле сдерживающего смех Захара, не выдержав, Сафрон расхохотался и обнял его за плечи.
 —Как же здорово, что мы с тобой ещё такие подростки, Захар джан!
 —Ну, ты и дурик, — толкнул его плечом Захар, — Отдохни малость, я заеду за тобой, Кен.