Избранные Глава 1

Константин ехал в самом хвосте поезда, сидел в позе нераскаявшегося в своих деяниях преступника, приговоренного безжалостным, не знающим справедливости судом к казни через повешение, и обреченное лицо, превратившее его из некогда жизнерадостного, полного сил и энергии, беззаботного юноши, в скелет, нелепое посмешище, абсурдную личность, говорило само за себя, - это было лицо покойника. Жизнь кончилась? Отец так прямо ему и сказал, в то время как мужчине было глубоко наплевать на чувства единственного сына. Он считал, и прямо, открыто заявлял, что полагает, даже уверен в том, что жизнь человека, нездорового психически, равнозначна нулю, более того, ее вообще нет, и сына можно смело списать со счетов. Когда-то у юноши было все. Год назад был яркий, броский, сразу бросающийся в глаза сочинский пляж, и был отдых в гостинице, и красивые девушки, и серфинг, и многое другое. Теперь стояла осень, безликая, бесконечно тоскливая, далеко не сказочная, серая, промозглая осень, тот самый ноябрь, когда даже сангвиники бросаются под машины, чтобы было, что вспомнить близким, - измученные, окровавленные тела, покрытые одиночеством. Покрытые смертью. Константин заболел вскоре после того, как они с матерью и сестрой вернулись из Сочи. Она – его старшая любимая сестра, единственный в семье человек, который искренне любил его, по глазам брата заметила, что с ним творится что-то действительно непостижимо страшное.

Он предчувствовал что-то нехорошее. Нина – так звали сестру – была старше брата только на четыре года. Имя казалось ему немного старомодным, однако в то время, когда родилась эта девочка, должно быть, оно было на пике моды в пестрой череде всех прочих женских имен. Нина с восемнадцати лет приучена к тяжелой, изматывающей, ставящей гордого, самодостаточного человека на колени, работе. Она, не брезгуя, бралась за любое дело, трудилась днем и нередко ночью, чтобы прокормить себя и брата, ибо сознавала, что на родителей в финансовом плане рассчитывать не приходится. Мать выкуривала по три пачки сигарет в день, ела пирожные и толстела, отец, пусть и работал, но по достижении дочерью совершеннолетия, отпустил ее «в люди», полностью отказав девушке в материальной поддержке. Брата ожидала примерно такая же участь, однако ввиду болезни он был не в состоянии обеспечивать себя самостоятельно.

Прошла всего неделя с тех пор, как его выписали из психиатрической больницы. Его никто даже не встретил, никто не произнес слова поддержки, предназначенные для молодого двадцатидвухлетнего мужчины, не способного, вообщем-то, отвечать за собственные действия. Нина в это же время была на работе, она не так давно устроилась в регистратуру в местной поликлинике. Мать сидела на диванчике в гостиной, и лицо ее по-прежнему оставалось безучастным. Он всю жизнь помнил ее такой – холодной, равнодушной, отстраненной. Мать подносила к губам сигарету, очень медленно, как будто это была не сигарета, а мина, на которой она боялась подорваться. Константин садился рядом с ней посмотреть телевизор – женщина не реагировала. Она ведь не удосужилась даже встретить его в психоневрологическом диспансере, куда его привезли на машине после временного отречения от мира душевнобольных, после постоянных ночных истязаний под одеялом, изучения собственной плоти в общей палате для мужчин, где, помимо него, было еще человек девять, если не больше.

Она сильно смахивала на советскую женщину, с ее химической завивкой, накрашенными малиновыми губами, в чулках, туфлях на невысоком каблуке, она, распространяющая аромат дешевых духов и таких же дешевых сигарет. Мать постоянно меняла образ, превращаясь то в своих любимых французских актрис, то в плоть от плоти, в московскую деловую леди, которая, говоря по правде, более ничего не делает, сидит целыми днями взаперти, курит, пьет ужасающе горький кофе и смотрит одни и те же, давно приевшиеся ток-шоу по телевизору. Раз в месяц она ездила на квартиру к отцу, и это было ее единственное увлекательное путешествие. Уезжала на другой конец Москвы и возвращалась на следующий день, подавленная, с помятой прической, со смазанной помадой и потекшей тушью. Одному Богу известно, что происходило между ней и отцом, во всяком случае, Константин никогда не желал вникать в детали их непростых отношений. Его мама – Елена – словно жила в другом столетии, и выглядела, и одевалась так, как в молодые годы преподносили себя весьма и весьма бездушной публике, артисты, играющие на шаткой сцене московских театров. Она была еще очень молода, ибо ей не исполнилось и пятидесяти, что ее сын приравнивал к наполовину прожитой жизни.

Константин откинулся на жесткую спинку сиденья и широко распахнул глаза, как человек, только что проснувшийся, чтобы по крайней мере попробовать впустить в себя мир, жизнь, все, что его окружало в данную минуту. Напротив, сидел алкоголик, помятый, побитый судьбой пьяница, и юноше неожиданно пришло в голову сравнение с матерью, которая, пусть и не пила, но беспрестанно курила, курила, до рака легких, до частичного отказа работы легких, до ночных бесконечных стонов, хрипов и слез, признаний в подушку и, на другой день, снова сигарет, бездумного взгляда в пространство, в сторону беспрестанно работающего телевизора, она, наряжающаяся, красящая губы и наносящая румяна на щеки, чтобы отправиться на встречу к любимому мужчине, с которым временно, но, возможно, теперь уже и навсегда, решили пожить отдельно.

Электричка остановилась у какой-то станции, неизвестной моему герою, затем какие-то люди, так же ему неизвестные, покинули вагон, и покинули поезд, в то время как он все продолжал сидеть, глупо, равнодушно глядя в грязное окно. Куда это Константин теперь едет, ведь он так не уверен в себе и совершенно не ориентируется в пространстве, во всяком случае, Москву не знает и знать не хочет, несмотря на то что родился и вырос здесь, в этих краях. Он вышел на случайной станции и, даже не оглянувшись по сторонам, по старой привычке убрал руки в карманы пальто, и начал, даже не продолжил, а именно начал путь, доселе прерванный размышлениями о матери.

Середина ноября, все равно что середина жизни, как его возраст, поезд, стремящийся вдаль, - неопределенные двадцать два с половиной. Он вышел на улицу, в руках отсыревшая за ночь пачка сигарет, вышел, чтобы направиться в сквер. Он почти бежал, как будто боялся и одновременно надеялся опоздать на автобус, и слушал биение сердца, к которому ни разу в жизни не присоединяли провода и датчики электрокардиограммы. Герой надеялся убежать от самого себя, скверно осознавая, что это невозможно, смешно и нелепо. Он всегда, всегда будет наедине с собой, своим телом, в котором бурлит кровь и неизменно крепнут сексуальные желания. Малейшие попытки оказаться за чертой, там, где он будет с другом или подругой, рассеются по небрежному щелчку пальцев. Здоров ли он? Молод ли он? Константин чувствовал себя молодым, полным энергии и сил, и параллельно с этим догадывался, что юность и молодость однажды закончатся и, надо же, добрый вечер, зрелость и старость.

Он остановился у скамейки, как бы не зная, сомневаясь, садиться или, может быть, и так все пройдет. Душа его успокоится, вняв стремительно быстрому, значительному шагу его длинных и крепких ног. Константин все же сел, сложил руки на груди и осмотрелся вокруг. Никого. В столь ранний воскресный час разве что дворники метут свою нелепую судьбу, сметают осенние листья, которых в действительности уже давным-давно нет, ибо скоро наступит зима. Он затянул шарф потуже, но непонятно зачем расстегнул несколько пуговиц своего старого темно-серого пальто. Константин проснулся посреди ночи, думая о том, что ему двадцать два, но вот его бывшей возлюбленной Олесе столько никогда не будет. Несколько месяцев назад, именно летом девушка покончила с собой. Ушла из жизни, не дотерпев до первой значительной роли в кино, не узнав, что значит выходить на поклоны в театре и принимать цветы от посредственных воздыхателей за кулисами, уже в гримерке. Молодая, ей не было и двадцати одного, вернее, девушка не дожила всего несколько дней до своего дня рождения.

Константин горевал по ней. Он никогда не сможет простить себе то, что однажды любимая захотела жить отдельно от него, она захотела привести в свою новую квартиру парня и жить с ним до тех пор, пока он не сделает ей предложение. Если бы он не отпустил ее тогда, не отдал бы на растерзание свою милую подругу, все бы обернулось по-другому. Олеся тогда была бы жива. Ей бы играть Бекки Шарп в кино или на сцене, ей, а вовсе не Риз Уизерспун, ибо его возлюбленная была миловидна, идеально сложена, была легкая, изящная, быстрая, как пантера. Многие девушки могли бы у нее поучиться этой грации, и этой осанке, и умению преподать себя так, как ни одна начинающая актриса больше не сможет. Откуда вдруг пришло на ум сравнение с американской актрисой Риз Уизерспун? Они абсолютно разные.

Молодой человек обхватил руками колени и тихо застонал, подавляя в себе очередной приступ плотской тоски, когда заметил, что сквер неожиданно начал полниться людьми. Девушку он приметил сразу, ведь она была хороша собой, темноволоса, стройна и, можно было бы сделать предположение, что у нее зеленые глаза. Какое же наказание, внутри самого себя воскликнул Константин, скоро увидев, что девушка держит в левой руке палочку, с которой обычно ходят люди незрячие. Как же она была привлекательна! Он уже очень давно не встречал слепого на улице, не важно, в каком районе Москвы, но незнакомка стала первой слепой, увиденной им за несколько лет.

Внезапно девушка остановилась на месте, потому что почувствовала, но не увидела, что ее фотографируют. Ее лицо исказила гримаса боли, гнева и разочарования. Константин немедленно отбросил фотоаппарат в сторону. Как она почувствовала, как узнала? Незнакомка была уже в двух метрах от него и, когда это случилось, Константин решительно встал со скамейки, как будто уступал место беременной женщине в транспорте. Девушка «смотрела» сквозь молодого человека, и это было более, чем понятно, ибо она не видела то, что наблюдали изо дня в день другие, - жизнь, людей, работу. Он вертел в руках свой любимый фотоаппарат последней модели, они стояли вплотную друг к другу, их обступали голодные, беспризорные голуби, и девушка тяжело дышала.

Константин очень внимательно изучал ее лицо, пока не начал наконец понимать, что лица подобного рода можно увидеть на обложках глянцевых журналов, но уж никак ни в жизни, ни в этом убогом сквере, не в этом районе, определенно нет. Девушка не принадлежала этому миру. Он не стал смотреть ей в глаза, испытав вдруг звериный страх и одновременно удивляясь тому, что девушка, следуя примеру большинства незрячих, не носит темных очков. Он предложил ей свою помощь, быть может, ей действительно нужен был кто-нибудь, кто отведет ее домой, если девушка и вправду заблудилась. Она тихо сказала, что прекрасно справится сама, хотя не могла даже видеть своего нынешнего собеседника, только слышала ритм его активного, оправившегося после недолгого сна голоса, и подозревала, что перед ней стоит совсем молодой мужчина, которому она, невзирая на страшный, печальный недуг, сильно понравилась.

-Вы фотограф? – каким-то непонятно грудным, чисто женским голосом промолвила она.

-Да, - просто ответил Константин. – Но я только учусь.

Девушка, двигаясь наощупь, присела на скамейку, и он не слишком уверенно присоединился к ней. Он закурил, но потом вдруг подумал, что аромат его сигарет может быть ей неприятен, и так прямо и спросил ее об этом. Девушка слегка покачала головой, и это значило, что ей все равно. Они оба молчали какое-то время, пока Константин не решил взять инициативу в свои руки.

-Как вас зовут? – сказал он. – Меня – Константин.
-Слишком официально. Раньше, когда все еще было в порядке, я снималась для обложек под псевдонимом Элеонора.

-Что значит, когда… - произнес Константин и немедленно придержал свои дальнейшие слова. Он понял, что имела в виду девушка.

-Как к вам лучше обращаться? – все же вымолвил он.

Константин выкурил последнюю сигарету и предложил руку девушке, и этот невинный жест подразумевал, что он действительно готов проводить ее домой, так просто, в первую же встречу, спустя несколько минут после знакомства, без всяких стеснений и стыда. Она ничего не имела против. Он не стал спрашивать, как это с ней произошло, сочтя данный вопрос невежливым, может, даже непристойным. Элеонора снималась для обложек глянцевых журналов, неужели она и вправду была фотомоделью, а он – начинающим фотографом, ни разу не видевшим ее ни на одной обложке, ни в одном журнале? Она нищенствует с тех пор, как потеряла зрение, с тех пор, как больше не смогла выполнять свою каждодневную работу. Его хрупкое существование поддерживала сестра Нина, поэтому Константин мог вообще не работать.

  Он не знал, что с ним произошло, пока они вместе шли в направлении ближайшей станции метро, однако молодой человек неожиданно стал уверять девушку в том, что все будет хорошо, говорил ей какие-то весьма лестные слова. Он сказал, что посадит ее на поезд, который отвезет Элеонору в другую страну. Бывшая фотомодель звонко рассмеялась и все тем же грудным, как бы срывающимся от осеннего ветра, голосом, невинно уточнила, - в какую страну? В страну глухих или слепых? Константин неловко промолчал, его ударила током аналогия с культовым фильмом из девяностых. Он мямлил, подбирая слова, и ему вдруг действительно захотелось отправиться вместе с девушкой в первозданный край, в страну слепых, где никто и никогда не обратит внимания на то, что она инвалид.

Элеонора решительно шла вперед, как если бы была зрячей, и все движения, звуки и запахи большого города были ей легко доступны и понятны. Он вдруг принялся нести откровенную чушь, рассказал ей о своем одиночестве и о том, как трудно засыпать без любви, и о том, как потерял любимую девушку. Элеонора улыбалась, тонко и очень легко, потому что искренне верила каждому слову. Они проехали несколько остановок на метро, и Константин был предельно удивлен тем, что они живут настолько близко друг к другу и, несмотря на это, ни разу не пересеклись в совершенно безумной, неспокойной, такой одинокой и претендующей стать вполне себе европейской, Москве.

Девушка коснулась поцелуем его губ, она видела губами, и чувствовала только губами. Вышел такой смазанный поцелуй – она несколько раз впивалась в рот Константина, как будто пила воду, затем так же моментально отстранялась и припадала к нему вновь и вновь. Подобным образом не целуются на свадьбах, такое можно увидеть только раз в жизни, и только по любви. Он коснулся своей твердой ладонью ее руки. Девушка стыдливо улыбнулась, и настала пора прощаться.

-Я найду тебя, - пообещал Константин. – Я все запомнил, и я найду тебя.

-Тебе нужна незрячая?

Он ничего ей на это не сказал, лишь повернулся и очень быстрым шагом направился к метро. Его мать была сейчас дома – вероятно, курила и смотрела сериал. Он должен ей рассказать о том, что сегодня произошло, иначе его сердце просто не выдержит нагрузки. Он должен ей рассказать обо всем.