Звуки жизни, часть 1

Всемогущий! что за звуки! жадно
Сердце ловит их,
Как в пустыне путник безотрадной
Каплю вод живых!
                Лермонтов М.

Ночами многое стихает... Дневной шум большей частью отходит «в сон», но просыпаются ночные звуки. Они отчётливее проступают в тишине и навевают особые думы. Разные они...

Проснёшься..., и уже до утра глаз не сомкнуть. Всё бродят мыслишки: то тревожные, то навязчивые, то пытливо-вопрошающие. О многом ночью передумаешь, а часто просыпаются и такие думы, которые не бросишь на эти страницы. Прав был поэт: «Живей горят во мне змеи сердечной угрызенья...».[1] С улицы доносятся звуки - здесь жизнь не засыпает и ночью: то завоют сирены, то далёкий поезд застучит колёсами на стыках рельсов, то пронесётся, ревя мотором, ошалелый байкер.

Звук проходящего состава напомнил мне звуки уже далёкого детства. Запомнились они мне почему-то особенно отчётливо. Из детства многое возвращается, в том числе и звуки. Они словно записались во мне на каком-то своём, невидимом носителе, а теперь вдруг оживают и напоминают о себе... Утро: пение птиц, звон косы на покосе, скрип колодезного ворота и стук калитки, шум дождя и завывание ветра в трубе, вечерние звуки и перестук колёс уходящего поезда... По ним я иногда пишу свои рассказы. И это даже не всегда напрямую связано с их темами - просто возникают какие-то ассоциации, и они своими, только им ведомыми путями напоминают мне то, о чём я пишу, словно подталкивают, направляют мысль.
Удивительна и хороша ты, ЖИЗНЬ!

* * *

... Утро. Пение птиц. Кукушка.
Летний день, утро... Я лежу в перелеске, недалеко от дома... Всё вокруг сверкает не только моим детством, а поёт самой жизнью. Вверху шумят кроны берёз и ольхи, далеко вверху плывут облака, «вечные странники» и видится сквозь листву синее, синее небо. Издалека доносится мычание коров и редкое ржание коней, да ещё частое побрёхивание соседских собак. Все эти звуки сливаются в одну ноту жизни. К ним привыкаешь и вовсе перестаёшь замечать - звуки простого житейского дня.
Но среди этого утреннего великолепия, среди привычных, каждодневных звуков вдруг! закуковала кукушка...
И я весь превратился в слух.

В этом году я впервые слышу её. Что мне слышится в этом звуке, в этом простом кукушкином призыве? Даже пояснить не могу. Но почему тогда всё во мне забеспокоилось, заволновалось, стало пробуждаться?.. Что это?
Не потому ли, что с образом кукушки издавна связан целый ряд примет, обрядов и поверий? Вещей птицей считали кукушку наши предки, и образ её был связан не только со светлой стороной жизни, но и с предчувствием надвигающихся перемен: «Кукушка кукует - горе вещует».

Кукушка - женский образ, связанный с мотивом одиночества. Она всегда одна и подкидывает свои яйца в чужие гнёзда. Потому и девушку сравнивали с кукушкой, когда говорили о её одиночестве или вдовстве: «Век одной куковать».

Сколько таких разговоров, с тихим пришёптыванием, слышал я от сестёр, когда они, узнав что-нибудь от подруг, рассказывали друг другу! Да и как тут было не перешёптываться, если кукушку считали навьей птицей,[2] способной предсказывать судьбу в нашем мире? Кукование возле жилья считали предвестием неурожая, а кукушку на крыше дома - предвестницей смерти, болезни или пожара. Говорили: если весной впервые услышишь кукушку, кукующую тебе в лицо - будешь плакать, а если в спину - жди беды. Недобрым знаком считалось и кукование на закате: оно могло предвещать несчастье или тяжёлые времена.

Широко было известно и гадание по кукованию - о том, сколько человеку осталось жить. К кукушке обращались:

— Кукушка сера, загадывай смело: сколько лет жить и когда помереть?

А чтобы кукушка подольше куковала и не улетела с ветки, старались незаметно подкрасться к дереву и перевязать его поясом. Девушки по кукованию гадали, сколько лет осталось до замужества. А иногда сам голос кукушки возле дома принимали за предвестие скорой свадьбы:

— Кукушка у нас на дому куковала - нынче Марьяна замуж дочь отдавала.

И, наверное, ребёнком я ещё не понимал всего этого до конца. Но слышал разговоры взрослых, сестринский шёпот, запоминал приметы, присказки, какие-то полусказочные истории. Они оседали где-то внутри, в памяти. Поэтому голос птицы вдруг переставал быть просто звуком: «Ку-ку...». И лежишь в траве, смотришь сквозь берёзовые листья в бесконечное синее небо и невольно начинаешь считать...

Навьи духи в народных поверьях - это неупокоенные души, которые бродят по земле и напоминают живым о хрупкости границы между мирами. По народным преданиям связывали звук птицы со сроком жизни и лихими годинами. Живёт у нас память о разных поверьях многих народов, что пробуждается при едва заметных проявлениях. Глубока и удивительна ассоциативная память, она способна вызывать на первый взгляд, казалось бы не связанные понятия, а просыпаясь, отправляет нас по тому адресу, какой первый откликнулся на её призыв.

Много в литературе и легендах, что есть об этой вроде простой птичке, немало можно написать... А может и не простая она?.. Простую фигурку кукушки из растений в южнорусском весеннем обряде похорон, одевали бы в сарафан? повязывали бы платком? и считали её вдовой?.. А весной с её прилётом и первым кукованием связывали приметы и поверья?.. Вот быстрые, что приходит на ум: соловей раньше кукушки – к счастливому лету, а если раньше кукушка – к несчастливому; если лес не оделся листвой, а птица закуковала – жди неурожайное лето, голод и прочие бедствия. «Кукушка кукует - горе вещует». Так простая эта птица? или есть что-то в ней магическое, отчего внутри всё волнуется и трепещет, а если ещё наслушаешься разных легенд и сказаний об ней, то и вовсе поднимается в тебе завороженность к её звукам.

Возможно и такое, люди сами напридумали себе всякой всячины, бывает. Любят они это дело. Однако, я то себе не надумываю, ведь есть же во мне то, что выше описал, значит не всякая всячина.

А сколь другой живности можно наслушаться, когда лежишь в перелеске. Пение птиц, жужжание и какой-то общий зум стоит... Лето гудит своим особым шумом. Кукушка только добавляет свой голос в общую песню лета.

Услышишь, как вздыхает старый дом,
Как шепелявят молодые листья -
И в этом представлении простом,
В обители родной и неказистой...[3]

... Покос. Звенит, поёт коса... «Коси коса - пока роса».
Это ещё один особый пласт звуков жизни. За ним труд, тяжёлый и необходимый, тот самый, о котором издавна говорили: «Лето зиму кормит». Покос - это раннее утро. Сборы затемно, прохлада, ещё не сошедшая с травы роса и восходящее солнце, вместе с которым понемногу просыпается всё вокруг. Сначала над лугом стоит тишина, а потом один за другим появляются звуки нового дня.

И вот уже звенит коса. Ровно, размашисто идёт косарь, и каждый взмах отзывается своим коротким, шелестящим звуком. Скошенное разнотравье покорно ложится в стройный ряд, а за спиной остаётся чистый, ровный прокос. В этом движении есть свой ритм, почти музыка: взмах - шелест травы, шаг - ещё взмах... И время от времени над лугом раздаётся совсем иной звон, косарь останавливается и принимается точить литовку. Несколько быстрых движений оселком по лезвию, и снова коса легко срезает траву.

К полудню утренняя прохлада исчезает. Солнце поднимается в зенит, рубаха темнеет от пота, на ней проступает соль. Над разогретым лугом стоит особый дневной гул - назойливый зум паутов, мух и прочей крылатой живности. То и дело слышится шлепок ладонью по руке, шее или спине. А к вечеру им на смену приходит тонкий, настойчивый писк комаров.

Но покос - это не только тяжёлый труд. Это ещё звуки и запахи, которые запоминаются на всю жизнь. Под жарким солнцем скошенная трава понемногу подвяливается, и над лугом поднимается густой, терпкий аромат разнотравья. Пахнет клевером, цветами, нагретой землёй и будущим сеном. А потом – шалаш... Нехитрое укрытие посреди покоса, наполненное таким сильным ароматом свежескошенной травы, что от него почти дурманит. Заберёшься под его травяную крышу, растянешься после долгого дня и лежишь, слушая уже совсем другие звуки.

Кажется, что вокруг тихо. Но стоит прислушаться – понимаешь, тишины здесь нет. Где-то совсем рядом шуршат под тобою сухие стебли, кто-то невидимый пробирается между травинками, что-то едва слышно потрескивает, поскрипывает, копошится. В толще сена продолжается своя маленькая, скрытая от глаз жизнь. Букашки, жучки - вся эта невидимая живность шелестит в травах шалаша. За пределами его в траве начинают стрекотать кузнечики, а где-то неподалёку им вторят сверчки. Их мерное стрекотание сливается с запахом подсыхающего сена...

А снаружи постепенно стихает жизнь луга. Уходит дневной гул, прохлада возвращается к земле, и только запах подсушенной травы становится ещё гуще. Лежишь под травяной крышей, уставший до последней мышцы, слушаешь это тихое шуршание и понимаешь: покос тоже имеет свой голос от первого утреннего звона косы по росистой траве до едва слышного ночного шелеста сена над головой, под ласковым заигрыванием ветерка..

Вечереет... А ввечеру одни звуки постепенно затихают, на смену им рождаются другие. Всё отчётливее слышен бегущий на перекатах ручей. Он словно проснулся: зазвенел о камни и рассыпался тихим серебристым плеском.

Журчание бегущей воды - звук неповторимый, сотканный из множества оттенков и переливов. То почудится в нём тонкий перезвон маленьких колокольчиков, то послышится негромкое пробулькивание воды между камнями, то лёгкий плеск у берега. Вода то торопливо перебирает камешки, то на мгновение затихает в заводи, чтобы через несколько шагов вновь зазвенеть на очередном перекате.

Можно долго слушать эту бесконечную мелодию. Постепенно уходит усталость, успокаиваются мысли, и тело, и утомлённый дух обретают удивительное единение с природой. В такие минуты исчезает ощущение границы между тобой и окружающим миром, ты словно растворяешься во всём, что вокруг, становишься частицей бегущей воды, вечернего воздуха, шелестящей травы и медленно угасающего света.

Между тем вечер всё глубже и настойчивее обнимает округу. Становится тише. Умолкают дневные птицы, лишь изредка шелохнётся трава от лёгкого ветерка да прошуршит листва в кронах деревьев. Из недалёкого леска вдруг доносится глухое уханье филина. Где-то среди деревьев раздаётся запоздалый дробный стук дятла по сухому стволу. Потом и он смолкает.

И вновь остаётся ручей. В наступающих сумерках его голос кажется ещё чище и ближе. Он журчит, позванивает на камнях, тихонько булькает в небольших заводях и, не умолкая ни на мгновение, несёт свою воду всё дальше. Кажется, будто именно теперь, когда округа затихла, можно наконец услышать его настоящую, ни на что не похожую песню.

К вечеру подсохшее сено уже переворачивают, чтобы каждый стебелёк на следующий день вновь вобрал в себя солнечное тепло и ветер. Над лугом медленно плывут тени от предметов, вдали виднеются переливы горячего воздуха, становится тише, только стрекочут кузнечики да перекликаются перепела. Руки гудят от усталости, плечи ломит от долгой работы, но на душе легко: день прожит не зря.

Покос - это запахи и звуки детства. Это кружка холодного молока из бидончика, спрятанного у ручья под кочкой. Это ломоть хлеба с мёдом прямо на лугу, а под вечер - просто корка хлеба с чесноком и солью. И кажется, ничего вкуснее на свете быть не могло.

После работы - неспешные разговоры, шутки, смех и короткий отдых в тени. Лежишь, смотришь в высокое летнее небо, а над тобой лениво проплывают пышные белые облака. День прожит, долгий, насыщенный, натруженный. Усталость чувствуется в каждой мышце.

А потом ныряешь в заводь ручья - и выходишь из воды словно заново родившимся. Прохладная вода снимает с тебя жар, пот и усталость долгого дня. Воздух наполняет грудь, тело оживает, возвращаются силы - и ты снова готов: готов к вечеру, к встрече с друзьями, к жизни. Вода, земля и воздух словно возвращают тебе всё, что забрал у тебя утомительный день, потому что ты не отделён от них, ты с ними в единстве.

Так жили наши предки. Так довелось и мне прожить добрых полтора десятка лет.

Приходит пора метать стога. Сено послушно ложится слой за слоем, и слышится его особенный сухой шелест. Вилы подхватывают очередную охапку, она взлетает вверх и мягко опускается на копну. Рядом вырастают такие же душистые стожки, словно маленькие островки среди зелёного моря. И кажется, весь мир наполнен запахом солнца, трав и звуками уходящего летнего дня.

Покос - это не просто работа. Это уклад жизни. Это память о людях, которые умели жить в согласии с землёй, знали цену каждому погожему дню и понимали простую истину: пока звенит коса и пахнет свежим сеном - жива деревня, жива связь человека с родной землёй.

Через годы и десятилетия слышны по сей день их голоса, их тембр - родных людей и соседей, друзей моих и просто знакомых. Слышатся их песни под высоким летним небом: то зычные, в песне удалой и залихватской, то тихие, приглушённые - в песне грустной, жизненной. Этих людей давно уже нет рядом, а голоса их остались. Они возвращаются шелестом сена, звоном косы, журчанием ручья, далёким перепелиным криком, вечерним стрекотом кузнечиков. Стоит лишь памяти коснуться того далёкого лета - и всё снова оживает. Как же сильны вы, звуки между строк. Звуки жизни - сквозь годы и дожди, звуки жизни - под тихий шелест памяти. Звуки жизни, прожитой сердцем...

... Скрип колодезного ворота.
Рано утром - прохлада. На траве серебрится роса, в огородах пахнет укропом, мокрой землёй и свежескошенным сеном, которое соседи вчера привезли с лугов. Где-то вдали кричит петух - ему отвечают другие, и этот переклич разносится над ещё сонной деревней. Из труб летних кухонок поднимается лёгкий дымок: хозяйки уже растапливают печи, готовясь к своему ежедневному труду, бесконечному, как сама жизнь.

У колодца звякает ведро. Ударяется о сруб, коротко бренчит цепь, быстро начинает вращаться ворот - и вот уже из глубины доносится глухой плеск, ведро коснулось воды. Ещё мгновение - оно наполняется, тяжелеет, и ворот начинает свой обратный ход. Медленно, с натугой. И раздаётся тот самый скрип, особенный, присущий только этому колодцу.

Показалось полное ведро. Звякнула цепь, вода плеснула через край. Хозяйка переливает её в стоящее рядом ведро, снова плеск, звон дужки о край, всё повторяется сначала: скрип ворота, бег цепи, глухое плюхание далеко внизу, ожидание - и снова тяжёлый подъём воды из прохладной колодезной глубины.

Наконец оба ведра полны. Хозяйка присела, подцепила их на коромысло, выпрямилась и своим особым, чуть покачивающимся шагом, с приседанием, понесла воду домой. Вёдра мерно колышутся в такт ходьбе, вода тихонько плещется у самых краёв. Да вот незадача - навстречу соседка, тоже за водой. Ну и как тут не зацепиться «языком»?

Остановились... Гутарят... Слышен их неторопливый говор о том, как тяжело стало справляться с каждодневными хлопотами, как спина ноет да поясница совсем уж подводит... А между тем полные вёдра висят на коромысле, коромысло лежит на плече, о тяжести этой будто вовсе забыли.

Разговор течёт дальше. Перебрали новости, детей, хозяйство, погоду, соседушек. Людей, конечно, хороших, только вот что-то всё-таки в них не то... Наконец спохватились: дела-то стоят! С сокрушением расходятся - каждая в свою сторону.

Та соседушка, что направилась к колодцу, непременно встретит другую. И всё повторится почти слово в слово: «Ой, некогда мне, соседушка, некогда...», — а через минуту обе уже стоят посреди улицы и обстоятельно обсуждают всё, что произошло в деревне со вчерашнего вечера.

А где-то на другой улице вдруг щёлкнул бич. Раз, другой... Послышалось одинокое, ещё нестройное мычание коров. Потом голоса бурёнок начинают всё чаще тревожить утренний воздух, чаще щёлкает кнут - понятно: временный их хозяин, пастух, собирает коров со всей деревни в стадо. Одна бурёнка никак не желает идти куда положено, другая остановилась у чужой изгороди, третья решила свернуть обратно домой. И над всем этим коровьим многоголосьем разносится голос пастуха, вроде бы и негромкий, но выразительный, что его слышно чуть ли не на другом конце деревни. В его речи то и дело мелькнёт какая-нибудь «ядрёна мать» - без особой злости, скорее для убедительности. И странное дело, без неё, кажется, и коровы были бы менее послушны.

Щёлкает кнут, мычат коровы, позвякивают колокольчики на их шеях, перекликаются люди. Стадо понемногу собирается, вытягивается по улице и, наконец, уходит за околицу. Ещё долго оттуда доносится глухое мычание, редкое щёлканье бича и постепенно затихающий голос пастуха. И это тоже - звуки жизни...

А деревня уже окончательно проснулась. На улице скрипят калитки, стучат вёдра о коромысло, слышны негромкие голоса соседей. Кто-то только что отвёл корову в стадо, кто-то торопится к колодцу за водой, кто-то уже возится во дворе. Вся эта возня сопровождается своими звуками жизни. Над самой землёй стремительно скользят ласточки. Их звонкое щебетание и цвирканье, то возникает совсем рядом, то уносится вдаль, а вслед за быстрым полётом остаётся едва уловимый шелест крыльев. А воробьи шумной ватагой купаются в тёплой дорожной пыли, при этом не умолкают ни на минуту - чирикают, перекликаются, вспархивают с коротким порханьем крыльев, затевают между собой шумную возню и снова с удовольствием зарываются в нагретую солнцем пыль.

Днём всё меняется. Солнце нагревает брёвна домов, и от стен идёт особенный запах: смолы, старого дерева и разогретых досок. За изгородями цветут кукушкины слёзки, кое-где саранки, огоньки и, конечно, подсолнухи, поворачивающие тяжёлые жёлтые головы вслед за солнцем. Над цветами и клевером гудят пчёлы, порхают бабочки. Ветер лениво перебирает листву ольхи, осин и берёз. Славно-то как!

С годами понимаешь, что запоминается не только то, что видел, но ещё сильнее то, что слышал. Именно звуки деревни: дождь по жестяной крыше, песня самовара, скрип половиц, далёкий гудок поезда, лай собак, стрекот кузнечиков, тихий шелест берёз, скрип колодезного ворота - остаются в памяти на всю жизнь. Из них и складывается то самое ощущение дома, которое невозможно ни объяснить до конца, ни забыть. Мычание коров, щёлканье пастушьего кнута, позвякивание колокольчиков на шеях бурёнок... Как можно забыть всё это, если однажды эти звуки записались где-то внутри тебя и с тех пор продолжают жить? Проходят годы... Меняются места, люди, сама жизнь. А они остаются. Иногда достаточно случайного звука - скрипа старого дерева, плеска воды, далёкого собачьего лая, и вдруг! откуда-то из глубины памяти возвращается целый мир.
Я слышу эти звуки снова. Они пробуждают картины прошлого, превращаются в воспоминания, воспоминания в слова, а слова уже сами просятся на бумагу.

... Дождь по жестяной крыше.
Набегает туча, сначала с ветром, шумом, шелестом потревоженных листьев. Темнеет небо. Ветер крепчает, пригибает траву, выворачивает светлой изнанкой листья на деревьях. Где-то вдали глухо ворчит гром. Первая крупная капля ударяет по жестяной крыше, за ней другая, третья... И вдруг дождь, частый и сильный, разом обрушивается на дома. Барабанит по крышам, хлещет по окнам, дробно стучит по дороге. Первые тяжёлые капли выбивают из сухой земли маленькие столбики пыли, но через минуту пыль исчезает - всё вокруг темнеет от воды, намокает, блестит. А над жизнью идёт гроза. Молния – гром, молния – гром...

Пока гроза совсем близко, вспышка и удар почти следуют друг за другом. Потом она начинает уходить. Молния ещё вспарывает потемневшее небо, но гром приходит всё позднее. Его раскаты становятся длиннее, тише и словно ступенями уходят куда-то вдаль: прокатятся над деревней, отзовутся за рекой, ещё раз глухо проворчат у горизонта и затихнут.
И наступает совсем другая музыка.

Дождь уже кончился, а вода ещё долго продолжает звучать. Капает с берёзовых листьев, шлёпается с веток в мокрую траву, журчит по канавкам. С крыш сбегают последние струйки, из водостоков некоторое время льётся вода. Где-то капля мерно ударяет о жестяной подоконник. Своя симфония после грозы. И вместе с нею радость очищения. Воздух становится прохладным, свежим, пахнет мокрой землёй, травой, листьями и той особенной грозовой свежестью, которую мы с детства привыкли называть запахом озона. Дышится легко и свободно. И как же не выбежать теперь босиком на улицу, не шлёпнуть ногой по первой попавшейся луже, подняв веер брызг!

А потом приходит ночь. В деревне устанавливается такая тишина, что в доме отчётливо слышно, как тикают на стене часы-ходики. Ветер чуть слышно вздыхает и временами завывает в трубе. Дом поскрипывает, устраиваясь на ночь. Откуда-то из-за реки доносится песня. Голоса звучат то вместе, то распадаются, и сама песня приходит странными переливами, то совсем исчезает вдали, то неожиданно приближается и становится такой отчётливой, будто поют уже рядом. Тишину не пугает эта песня. Кажется, она сама с наслаждением внимает ей. Наверное, возвращается домой загулявшая молодёжь. Удивительно, как воздушные потоки подхватывают человеческие голоса. Песня словно покоится на их невидимых подушках и странствует в ночном пространстве: то уходит за реку, то возвращается, то вдруг зависает где-то между землёй и небом.

В соседнем перелеске подают голоса ночные птицы. Даже перекличкой это трудно назвать: каждая словно говорит сама по себе, посылая в тёмное небо свой редкий, одинокий звук. Один голос раздастся и смолкнет. Где-то в стороне ответит другой. Потом снова тишина. Выйдешь из дома и слушаешь. Просто стоишь и слушаешь. В ночной тишине каждый звук проступает особенно отчётливо. Некоторые знакомы, другие непонятны и оттого немного тревожат. Вот что-то коротко свистнуло в темноте. Вот шелохнулись кусты. Где-то хрустнула веточка. Потом всё снова смолкло - и ты уже ждёшь следующего звука. Домой себя не загнать, несмотря на комары и мошку. Ну как можно войти в дом и лечь спать, если сейчас должна подать голос моя вечерне-ночная птица? Люблю её...

Наконец она подаёт голос, отзывается из темноты на моё ожидание. Будто ойкает, будто жалуется кому-то. А может, просто сообщает огромному ночному миру: я здесь, я тоже есть. Её одинокий свист с каким-то странным придыханием слышится особенно ясно. Может быть, потому, что однажды именно таким он и записался в моей памяти. А над соседним лесом тем временем поднимается луна. И тогда встречаются два одиночества - одно видимое, другое слышимое. Луна в безмолвном небе и невидимая птица в темноте. И эти два одиночества почему-то не делают ночь пустыннее, напротив, наполняют её жизнью, тайной и каким-то необъяснимым звуком и покоем.

К закату затихнет возня
И жизнь образует зиготы,
Продлив эволюцию дня
По замыслу божьей природы.[4]

Одни звуки давно ушли из моей жизни, но не ушли из памяти. Иногда достаточно услышать что-то похожее, стук дождя по жестяной крыше, далёкий раскат грома, одинокий ночной свист птицы, журчание воды... Тогда память сама распахивает дверь, перед глазами снова возникает картина: родной дом, деревня, утренний туман над поймой реки, мокрые после дождя крыши, запах свежескошенной травы, слышатся голоса людей, которых уже давно нет рядом.

июль-август 2026 года. Калгари
---------------------------------------------
[1] Речь идёт о стихотворении Пушкина А.С. «Когда для смертного, умолкнет шум день...»
[2] Навь – потусторонний мир, царство мёртвых, в отдельных легендах параллельный мир
[3] Строки из стихотворения Тамары Воронцовой
[4] Строки из стихотворения Тамары Воронцовой