Небесный репортаж

Заняла своё место у окна. Первая эмоция – люблю!

Самолёт выкатывает на взлётную прямую и останавливается. Через короткую паузу взрёвывают моторы, и железная птица срывается с места. Идёт в разбег, в разгон и чуть ли не в разнос, учитывая резко набираемую скорость. В голове мелькает благодарное и нежное «миленький» оттого, что он так старается, будто хочет разогнаться и перепрыгнуть яму с людьми «на руках». Но намерения самолёта выше. Ещё чуть-чуть, и ног, а точнее земли, под собой мы уже не чуем – буквально, а не иносказательно, потому что летим! Вместе с чувством благодарности нахлынивают слёзы. Думала, не буду плакать – сколько можно? Ан-нет, мой легко пробуждаемый восторг вулканирует в момент взлёта. К нему, наверное, примешиваются не вылитые на земле чувства. Крылатая душа обретает родную среду и раскрепощает бескрылое тело.

Я сижу рядом с запасным боковым выходом. В стоящее рядом с ним кресло сел стюард – прямо напротив меня. Мрачный. Хм. Впервые вижу лицо бортпроводника без улыбки. Не вписывается угрюмость в атмосферу полёта. Совсем не комильфо. Аж фонит.
– А как же марку держать? – вытираю слёзы и спрашиваю.
– Рутина, – говорит.
– Наша безопасность и в вашей улыбке, – отвечаю.
Улыбнулся, слава Тебе...

Может, что-то случилось у него и не получается «держать лицо»? Я вспомнила, как Валерий Леонтьев узнал о смерти отца перед самым концертом. Выступил с блеском. Как же надо заморозить свои чувства, или приказать себе, или попросить помолчать страдающую душу, или невидимой пробкой на время заткнуть прорывающийся поток боли, чтобы ни-ни в ответственный момент, чтобы не треснуть, не расколоться, чтобы удержать подмытую плотину, которая хочет и должна прорваться, обрушиться? 

Приплюснутое «и-и-и-и-ииии» пронзает салон самолёта и мозги пассажиров. Словно прочная капроновая нить прошивает и пришивает-пришпандёривает-пригвождает наши тела к креслам, да так, что не шелохнуться и только ждать, когда нить лопнет и ослабнет натяжение.

Вмиг стало тихо. Народ было ожил, зашевелился, как опять накрыло. Самолёт набирает высоту. «И-и-и-ииии» периодически обрывается, переходит на «а-а-аааа», будто хвост кому-то сначала прищемили, потом отпустили, а потом дёрнули его с силой.

В соседнем ряду сидит молодая пара с годовалым малышом. Последний и «даёт жару» – ему «захлопывает» ушки. Вот где плотина боли, которую не удержать! Храни, Господи, материнскую грудь, которая дарит передышку утрамбованному людьми воздушному лайнеру. Ребёнышек периодически теряет сосок, разевает розовую варежку, и крик кромсает воздух. Через секунду упругая пробочка проскальзывает в рот, и наступает благоденственная тишина. Тренажёр отработан.

Командир экипажа объявляет высоту десять тысяч семьсот, скорость 970 км в час, и что нам везёт, т.к. дует попутный ветер, и мы прилетим в срок. Вылетели на полчаса позже. Приятно и важно слышать про везение, но слова о них и волнуют, ведь стоит только представить высоту полёта и сильный ветер, который подгоняет и ускоряет железную птицу.

Мелкий уснул. Пассажиры зажили обычной на борту жизнью.

Стюард отработал у запасного выхода и ушёл с той же миной, с какой приходил. Если честно, я думала, что «таких не берут в космонавты». Выгорел, что ли? Смотрю на него дальше, во время работы, – ожил, подстёр угрюмость с лица, но маска просвечивает. И ведь на посадке мы с ним опять поговорили, когда он сел в то же кресло. Сказал про профвыгорание спустя 10 лет. Я тут же представила себе молодого, энергичного паренька, счастливого от получения этой работы.

Что теперь? А теперь, если не откроется второе дыхание, надо уходить, несмотря на ипотеку и иже с нею. Не секрет, что «тяга лямки» плохо заканчивается – несчастными случаями, болезнями. И я не про усилие, а про насилие над собой. Сложный выбор. Но жизнеспасительный. И где-то ждёт действительно твоё место, это же – выталкивает.

Летим. Внизу квадраты полей. Среди них много жёлтых. Так это те самые, рапсовые, мимо которых мы с мужем недавно остановились и сделали несколько снимков? Хорош другой ракурс! Сказала тоже – хорош, – потрясающ!!

Когда я счастлива, прощаю всех когда-либо причинивших мне боль. Как бы сохранить нахлынувшее чувство прощения? Как бы не возвращаться и не заваливаться в колею, в которой ты нахлебался и пусть едва живой, но выбрался? Внутренний голос трубит мне в ухо – смотри вперёд, иди по своей дороге.

Расслабляюсь. Салон заполнен шумом двигателей. Пахнет чистотой. Провожу рукой по матовой обшивке салона – такая же она и на ощупь, будто пудрой присыпана. В салоне начинается движение. «И вот прошла вся в синем стюардесса как принцесса, надёжная как весь гражданский флот»: изучаю порхающих бортпроводниц – быстры, легки, улыбчивы, предупредительны и просто куколки, ну и, естественно, комсомолки, спортсменки – без сомнений. 

Рождённые в 60-х, мы помним твердых пластмассовых кукол с длинными черными ресницами и блестящими личиками. Лица стюардесс напомнили мне тех кукол. Молодость выдерживает накладные ресницы и хайлайтер на скулах. Себе уже не буду клеить ресницы – в зрелом возрасте выглядеть условно на шестнадцать – не мой стиль. И скулам своим блеска не придам. Объем нужен, конечно, но средство высветит следы и смеха, и слез, что стекли из-под глаз на скулы – старение не акцентируют.

Так вот, мы вновь встретились – я и куклы. И пахнуло на меня детством и безмятежностью. Последнее особенно важно в полёте. И я вспомнила, как мы с подружкой бежали за радугой. Дождь ещё шёл, а солнце уже – вовсю. И радуга была близко, и казалось, что вот-вот мы прикоснёмся руками к красоте небесной. Босоножки давно сброшены, и мы – босиком по лужам, и – ни одной мысли о том, что можно пораниться, поскользнуться, упасть – слишком хороша цель и нет препятствий. Есть, чему поучиться у детства.

Салфетка, ещё недавно мокрая от слез, теперь подсохший комочек. Сижу с ровной спиной – удобно. Спать не хочу. Вот поесть  – это дело. Уже предлагают. Запахи еды заливают все отсеки небесного перевозчика, нашинкованного людьми. Традиционно заказываю томатный сок. Как-то сложилось, что пью его только в самолёте, хотя люблю, но почему-то не помню о нем на земле. Наверное, компенсирую помидорами, да и томатную пасту часто добавляю в блюда при готовке.

Сочок мне предложил стюард. Другой. Мама дорогая – Аполлон! Не отвожу глаз. Я среди небожителей, богов, и сам Аполлон мне чашу не крови ли подаёт? Благодарю, от Бога и яд приму.

У иллюминаторов одна эмоция: «О О О О О...». Разделяют мое восхищение живописными полотнами, на которых облака подобны бескрайним горным грядам, заваленным снегом, причем, выпала годовая норма осадков.

Или Земелюшка вдруг прикроется кружевной шалью-паутинкой.

Или стада воздушных барашков набегут, как и положено им, вроде не блещущим умом, – хаотично. А то вдруг идут стройными рядами – поумнели?

Или гирлянды принарядят землю: помните, как когда-то украшали новогодние залы? – На нити, закреплённые на потолке, цепляли клочки ваты, которые сходили за снежные хлопья. И ты шёл через заснеженный зал, и снег летел. Так и здесь: на нити дорог и полевых обочин нанизаны лохматые белые шматки, и на земле торжество, и крупные снежинки летают. А то отцепляются от нитей, и кружат, и кружат. Или все разом полетят. И праздника как не бывало. Сплошная белая пелена затягивает окна, как февральская метель. И ты безнадежно слеп. И зрение вернуть не в твоих силах. Как в большинстве случаев.

А вот плывут белые барханы. Наваливаются друг на друга. Смещают. Занимают место. Отдают его другим. И так до бесконечности.

Может быть, эти вспененные белые кучи – смачные плевки небесных верблюдов? Плевать им на бескрылых с высоты. Они презрительно закидывают головы на шее, подобной изгибу луны.

Через мгновенье – внизу топографическая карта. Стараюсь её прочитать  – учусь ориентироваться на местности. Конечно, город не карта, и я обязательно где-нибудь заблужусь. Но всегда нахожу то, к чему стремлюсь. И это уже метафора, и метафора хороша, и радует – и курс выбран, и выбран верно, и я не заплутаю в сложном переплетении дорог.

Мы плывём по небесному океану. Над нами голубая бездна. Ангелы несут нас в своих ладонях. Бережно опустят на землю и отпустят своих бескрылых, за которыми присматривать им из века в век.

Самый приятный голос в мире самого надёжного – тоже в мире – капитана корабля объявляет, что в течение пятнадцати минут мы будем кружить, ожидая разрешения на посадку – пока не дают. Ей-Богу, улыбаюсь. Мне умирать не страшно. Ну конечно, я обо всём успела подумать! И конечно, можно ещё долго жить и много сделать. Но не мне решать, верно? Больше дум о семье, которая не готова меня потерять. Я их тоже люблю.