Марина на реактивном!

Проснулись мы ближе к вечеру, когда солнце уже лениво катилось к горизонту, окрашивая стены авиагаража в багровые тона. Голова после «Хмельнушки» и бурного веселья была на удивление свежей, но тишину нарушил резкий, до боли знакомый хлопок ладонью по столу.

Марина Беленькая, уже успевшая переодеться в свой неизменный летный комбинезон, обвела нас горящим взглядом.

— Так, сони, подъем! — скомандовала она, и в ее голосе звенящими нотами отозвался новый приступ авиационного безумия. — Ан-2 и «Яки» — это, конечно, романтика молодости. Но я тут по своим каналам раздобыла то, от чего у вас кровь в жилах закипит. На дальнем военном складе под списание шел экспериментальный реактивный перехватчик. Сверхмощный. Турбина — зверь, фюзеляж — чистый титан. Я его выкупила. Теперь он в нашем третьем ангаре.

Василий Васильевич, только собиравшийся прикурить папиросу, так и замер с открытым ртом. Смекайло-де-Цопфи мгновенно подобрался, а его глаза за стеклами очков лихорадочно заблестели. Ангелина Викторовна лишь тяжело, обреченно вздохнула и схватилась за голову: «Марина, ну только не реактивный! Мы же едва с полицией за поршневые договорились!».

Но остановить Беленькую было невозможно. Уже через час вся наша гурьба стояла в дальнем конце аэродрома. Перед нами, хищно поблескивая острыми крыльями-стрелами, стоял настоящий монстр. Реактивный двигатель занимал почти всю заднюю часть фюзеляжа, обещая безумную тягу.

— Ну что, соколики, — Марина ласково провела рукой по обшивке. — Вася, Мирон, Смекайло — три недели вам на переборку движка и замену топливной системы. Нам нужен чистый, сверхзвуковой триумф над Кривым Рогом!

Работа закипела с новой силой. Мирон Токарев, то есть я, сутками не выпускал из рук тяжелые ключи, подгоняя титановые пластины обшивки и крепя лонжероны. Смекайло-де-Цопфи практически поселился в кабине, перепаивая сложнейшую советскую электронику под новые цифровые датчики и рассчитывая по хитрым формулам критические нагрузки на крыло. Василий Васильевич, со своим орденом на груди, лично перебирал форсажную камеру, контролируя каждый зазор до микрона. Он двигался вокруг самолета с такой легкостью, будто скинул разом лет тридцать.

И вот наступил день «Х». Раннее утро, легкий туман над взлетной полосой. Самолет заправлен особым высокооктановым керосином. Марина Беленькая в гермошлеме застегивала привязные ремни в кабине.

— От винта… то есть, запускай! — весело крикнула она по радиосвязи.

Василий Васильевич щелкнул тумблером стартера. Раздался нарастающий, переходящий в ультразвуковой свист гул, а затем из сопла вырвался мощный сизый выхлоп, сменившийся ровным, глухим рокотом, от которого задрожала земля под нашими ногами. Ангелина зажала уши руками, но взгляд отводить не смела.

Марина вывела двигатель на малый форсаж. Самолет сорвался с места, как пуля. Ей хватило всего пары сотен метров полосы — реактивный красавец свечой ушел в утреннее небо, оставив за собой инверсионный след и оглушительный грохот, разорвавший тишину Кривого Рога.

— Мама дорогая, она же сейчас звуковой барьер перейдет! — крикнул Смекайло, сверяясь с портативным локатором.

В небе над городом заложил крутой вираж серебряный силуэт. Марина выжимала из машины всё. Сверхмощный самолет слушался ее безукоризненно — титановые руки Беленькой держали штурвал намертво, а безупречно перебранный Василием Васильевичем двигатель ревел песню технического триумфа. Это был не просто полет, это был вызов земному притяжению и самому времени.

Когда через двадцать минут Марина ювелирно посадила раскаленную машину на полосу и откинула фонарь кабины, ее лицо светилось невероятным счастьем.

— Вот это я понимаю — покатались! — вылезая из кабины, рассмеялась она, хотя ее руки слегка подрагивали от сумасшедшей перегрузки. — Ну что, команда? Сверхзвук мы взяли. Теперь, Ангелочек, так и быть — поехали на речку. Заслужили!

И мы поехали. Снова пили «Хмельнушку», ели вареники и смотрели на воду, а в небе над нами все еще таял тонкий белый след — след нашей общей, нестареющей мечты.