Имя, которого не помнил Один

 I. Зима, пришедшая из могил

В ту зиму снег падал не с неба.

Он поднимался из могил.

Белые хлопья просачивались между камнями курганов, кружились над промёрзшей землёй и ложились на крыши Скалльвика. От этого снега не становилось светлее. Наоборот, чем гуще он шёл, тем меньше оставалось света в окнах и памяти в человеческих сердцах.

Сначала забыли старого рыбака Торлейва.

Его вдова проснулась на рассвете и долго смотрела на вторую подушку, не понимая, почему та лежит рядом. Она помнила, как всю жизнь ссорилась с кем-то из-за соли, сетей и сквозняка. Помнила тяжёлые шаги у двери, кашель по утрам и чьи-то руки, пахнущие морем.

Но имени не помнила.

Потом исчезло имя мальчика, утонувшего прошлым летом. Затем — имя воина, закрывшего собой деревенские ворота во время набега. Наконец руны на поминальных камнях начали бледнеть и становиться гладкими, словно их медленно слизывал огромный ледяной язык.

Только Ингвильд, дочь резчика по дереву, продолжала помнить.

Каждую ночь она зажигала лампу, садилась у окна и вырезала исчезающие имена на тонких дощечках.

— Торлейв, сын Эйнара, — шептала она. — Любил ругаться на чаек, хотя подкармливал их тайком. Хальда варила лучший мёд. Маленький Снорри боялся грома, но не боялся моря. Харальд смеялся перед боем, потому что не хотел, чтобы другие заметили его страх…

Ингвильд верила: человек умирает дважды. В первый раз — когда останавливается сердце. Во второй — когда его имя произносят в последний раз.

Поэтому она хранила не только имена.

Она хранила привычки, смешные словечки, любимые песни, старые обиды, следы от детских ладоней на дверях — всё то малое, из чего на самом деле и состоит человеческая жизнь.

Но однажды утром девушка обнаружила, что забыла имя собственной матери.

Она помнила тёплые руки, пахнущие можжевельником. Помнила зелёную шаль и тихую песню во время грозы. Помнила, как мать однажды вышла ночью к морю и больше не вернулась.

Однако имя исчезло.

Ингвильд сидела над пустой дощечкой до тех пор, пока за дверью не раздались три удара.

Первый был похож на стук посоха.

Второй — на удар копья о камень.

Третий — на стук сердца, которое слишком долго прожило в одиночестве.

На пороге стоял высокий старик в тёмно-синем плаще. Широкополая шляпа скрывала половину его лица. Из-под неё смотрел единственный глаз — серый, как небо перед зимней бурей.

На плечах старика сидели два ворона.

За его спиной, в снегу, ждали два огромных волка.

— Добрый вечер, — сказал незнакомец.

— Для добрых вечеров ты выбрал дурную зиму.

— Я редко выбираю лёгкие дороги.

— Кто ты?

Старик едва заметно улыбнулся:

— Сегодня меня зовут Гримнир.

— А вчера?

— Вчера у меня было другое имя.

— А завтра?

— Если повезёт, никакого не понадобится.

Ворон на правом плече каркнул так, будто услышал знакомую шутку, которую хозяин повторял уже несколько столетий.

Ингвильд заметила, что снег не задерживается на плаще странника. Хлопья таяли, не оставляя воды.

Ей следовало закрыть дверь.

Вместо этого она сказала:

— Входи, Гримнир. Но волки останутся снаружи.

Один из зверей оскорблённо фыркнул.

— Это Гери и Фреки, — заметил старик. — Они воспитаннее многих ярлов.

— Тогда им не составит труда понять слово «нет».

Второй ворон каркнул ещё громче.

Так Один, Всеотец, владыка асов, п

овелитель павших и странник девяти миров, впервые за многие века вошёл в человеческий дом без гимнов, жертв и почестей.

А волки остались ждать у порога.

 II. Мысль и Память

Ингвильд дала гостю хлеб, вяленую рыбу и последний кувшин слабого мёда.

Старик ел медленно, будто давно отвык от простой человеческой пищи. Один из воронов стащил со стола деревянную ложку и спрятал под крыло.

— Верни, Хугин, — приказал странник.

Ворон посмотрел на него с оскорблённым достоинством.

— Это Мунин, — сказала девушка.

Рука старика замерла над чашей.

— Почему ты так решила?

— Тот, чьё имя означает Мысль, украл бы нож. Ложку крадёт тот, кто помнит вкус похлёбки.

Ворон выронил добычу.

В единственном глазу гостя мелькнуло беспокойство.

— Ты видишь больше, чем следует человеку.

— А ты скрываешь меньше, чем тебе кажется.

Теперь Ингвильд уже знала, кто сидит перед ней.

Она видела длинное копьё, обёрнутое плащом. Видела воронов, которых называли Мыслью и Памятью. Волков — Жадного и Прожорливого. Видела пустую глазницу, похожую на мёртвую луну.

Перед ней был Вотан. Гримнир. Игг. Высокий. Отец Битв. Хозяин Вальхаллы.

Один.

Бог, отдавший глаз за глоток из источника мудрости.

Бог, пронзивший себя собственным копьём и провисевший на мировом древе девять дней и девять ночей — без хлеба, воды и помощи. Там, между жизнью и смертью, ему открылись руны: знаки исцеления и гибели, освобождения и оков, любви, бури и победы.

Каждый день Хугин и Мунин облетали мир, а вечером возвращались к нему, принося вести обо всём, что видели люди, звери и боги.

Но сейчас один из них дрожал.

Ингвильд протянула руку к Мунину. Ворон неожиданно позволил ей коснуться своих чёрных перьев.

— Он боится, — сказала она.

— Память всегда боится сильнее Мысли, — ответил Один. — Мысль может отвернуться. Память — никогда.

— Зачем ты пришёл в Скалльвик?

Один посмотрел на дощечки с именами.

— За тем, кто крадёт мёртвых.

 III. Безымянный

Всеотец рассказал, что под корнями Иггдрассиля пробудилось существо, древнее многих богов.

Оно не имело лица, потому что никто его не видел.

Не имело голоса, потому что никто не говорил с ним.

Не имело имени, потому что некому было его дать.

Оно родилось из последних мыслей забытых: рабов, погибших на чужбине; детей, не доживших до наречения; воинов, чьи тела остались под снегом; женщин, чьи песни пели веками, не помня, кто их сложил.

Их забвение стекало под корни мирового древа, словно чёрная вода.

Однажды эта вода научилась ненавидеть.

— Мы называем его Безымянным, — произнёс Один. — Оно пожирает имена. Когда исчезнет последнее, оно доберётся до самого Иггдрассиля. Тогда девять миров начнут распадаться.

— Как может имя удерживать мир?

— Как берег удерживает море. Как клятва — воина. Как любовь — человека. Без имён люди забудут детей. Огонь забудет, что должен гореть. Море — что должно возвращаться к берегу. Даже боги перестанут узнавать друг друга.

— И ты не можешь остановить его?

— Я пытался.

Один раскрыл плащ.

Под ним лежал Гунгнир — копьё, выкованное карликами с таким искусством, что оно никогда не миновало цели.

— Я метнул его в Безымянного, — продолжил бог. — Но копьё вернулось ко мне.

— Значит, впервые промахнулось?

— Гунгнир не может промахнуться. Но нельзя поразить то, что не имеет имени. Копьё искало цель и не нашло её.

— Ты пытался чарами?

— Я стал орлом и искал его с высоты. Волком — преследовал по запаху. Змеёй — спускался в расщелины под корнями. Я призывал руны, заставляющие мёртвых говорить. Но Безымянный не жив и не мёртв.

— Значит, воин и шаман потерпели поражение.

Единственный глаз Одина сверкнул.

Мало кто осмелился бы произнести подобное и остаться в живых.

— Выбирай слова осторожнее, — сказал он.

— Разве осторожное слово станет правдивее?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Затем Один усмехнулся.

— Поэтому я и пришёл как странник. Воин умеет побеждать. Шаман — познавать. Но дверь незнакомцу открывают только тогда, когда он приходит без меча и короны.

— Поче

му именно ко мне?

— Потому что ты продолжаешь слышать тех, кого оно забирает. И потому что твоё собственное имя…

Он замолчал.

— Что с ним?

— Оно уже похищено.

Ингвильд встала так резко, что скамья опрокинулась.

— Я помню, как меня зовут.

— Ты помнишь слово, которым тебя называют. Но настоящее имя — то, что связывает душу с миром, — находится у Безымянного. Поэтому ты слышишь украденные голоса.

— Почему же я ещё жива?

— Оно оставило тебя как дверь.

Ветер ударил в стены дома.

Погас огонь.

Из темноты донёсся шёпот сотен голосов:

— Ингвильд…

Она обернулась к окну.

За покрытым инеем стеклом стояла её мать.

Такой, какой девушка помнила её в детстве: мягкие глаза, тёмные волосы, зелёная шаль на плечах.

Женщина улыбнулась и приложила ладонь к стеклу.

— Доченька, — сказала она. — Открой.

Ингвильд сделала шаг к двери.

Один перехватил её руку.

— Это не она.

— Отпусти!

— У мёртвых нет дыхания.

Девушка замерла.

За окном кружился снег, но возле губ женщины не появлялось облачка пара.

Улыбка на её лице стала шире.

Слишком широкой для человека.

Кожа лопнула от подбородка до ушей. Из разверзшегося рта посыпались деревянные дощечки с именами.

Волки за дверью зарычали.

Один схватил Гунгнир и ударил древком о пол.

По стенам вспыхнули руны. Дом содрогнулся, а существо за окном беззвучно закричало и рассыпалось чёрным снегом.

Ингвильд долго стояла неподвижно.

— Я почти впустила его.

— Любовь открывает двери быстрее любого ключа.

— Даже ложь, похожая на любовь?

В голосе Одина прозвучала горечь:

— Особенно она.

Тогда Ингвильд впервые подумала, что мудрость не сделала этого бога счастливее.

Она лишь научила его точнее понимать причины собственной боли.

 IV. Три лица бога

Они отправились в путь до рассвета.

За деревней их ждал Слейпнир — восьминогий конь, казавшийся сотканным из тумана, бури и зимней ночи. Каждое его копыто ступало по иной дороге, поэтому он мог пересекать границы миров.

Гери и Фреки побежали следом. Хугин и Мунин поднялись в небо.

— Мы отправимся вдвоём? — спросила Ингвильд.

— Если ты не боишься.

— Боюсь.

— Тогда почему садишься?

— Только глупец принимает страх за приказ.

Один протянул ей руку.

Слейпнир понёсся через заснеженные равнины. Вскоре земля под его копытами стала прозрачной. Внизу открылись корни Иггдрассиля — огромные, как горные хребты. По ним текли соки времени: золотые воспоминания, чёрные предательства, красные клятвы и белые сны ещё не родившихся детей.

Они миновали Вальхаллу, где павшие воины пировали под светом щитов.

Из распахнутых ворот неслись песни, смех и грохот кубков.

— Ты знаешь имена всех, кто сидит в твоём чертоге? — спросила Ингвильд.

— Я знаю великих героев.

— А остальных?

— Великие деяния сами сохраняют имя.

— Значит, рыбак, утонувший ради чужого ребёнка, недостаточно велик? Женщина, отдавшая детям последнюю пищу, недостойна памяти? А мальчик, который боялся грома, но закрыл собой сестру?

Один нахмурился:

— В песнях невозможно сохранить всех.

— Тогда плохи песни, а не люди.

Никто не говорил так с Отцом Битв.

Один мог заставить её замолчать одним взглядом. Мог превратить в птицу, камень или пепел.

Но он лишь натянул поводья.

— Ты судишь бога.

— Нет. Я напоминаю ему то, чего не рассказал Мунин.

Ворон Памяти перелетел на плечо девушки.

Один посмотрел на него с укором:

— Измена?

Мунин спрятал клюв под крыло.

— Память всегда остаётся с тем, кто её бережёт, — сказала Ингвильд.

Один рассмеялся.

Его смех был низким и неожиданно молодым. На мгновение морщины исчезли с лица странника, и Ингвильд увидела не старика, а воина — гордого и прекрасного, способного одним движением поднять бурю.

Но затем он снова стал седым путником.

— Какой ты настоящий? — спросила она.

— Все трое.

— Воин, шаман и странник?

— Воин во мне хочет покорить мир. Шаман — понять его. Странник знает, что и того и другого недостаточно.

— Что же нужно ещё?

Один посмотрел на неё.

— Чтобы кто-нибудь открыл д

верь.

 V. Цена мудрости

У колодца Мимира не было ни дня, ни ночи.

Над чёрной водой висело бесцветное небо. На дне сиял отданный глаз Одина. Он видел то, чего не замечало оставшееся око: рождение и гибель царств, предательство друзей, лица нерождённых королей и последний бой богов.

На поверхности воды появилось древнее лицо.

— Ты вернулся, сын Бёра и Бестлы, — сказал Мимир.

— Мне нужно настоящее имя Безымянного.

— У него нет имени.

— Всё сущее можно назвать.

— Не всё сущее желает быть названным.

Один положил ладонь на древко Гунгнира.

— Назови цену.

Вода тихо засмеялась.

— Ты всегда начинаешь с цены. Поэтому и знаешь так много, Всеотец. Но в этот раз плата будет не за знание.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы вернуть украденные имена, необходимо отдать одно воспоминание. Не старое, не бесполезное. Не тайну врага и не исход сражения. Отдай то, что дороже тебе всего.

— Возьми память о моей первой победе.

— Она дорога твоей гордости, но не сердцу.

— Возьми знание одной из рун.

— Ты страдал ради них. Но страдание и любовь — не одно и то же.

— Возьми память о Вальхалле, о тронах и поклонении людей.

— Ты предлагаешь бремя, а не сокровище.

Один побледнел.

Мимир заговорил тише:

— Ты знаешь, что должен отдать.

Всеотец посмотрел на Ингвильд.

И она всё поняла.

Не было долгих признаний. Не было клятв, которыми люди пытаются связать будущее. Они провели вместе всего несколько дней — ничтожное мгновение для бога.

Но Один, видевший все девять миров, впервые встретил человека, рядом с которым ему не хотелось быть ни царём, ни мудрецом, ни повелителем мёртвых.

Только странником у огня.

Ингвильд подошла к нему.

— Отдай память обо мне.

— Нет.

— Безымянный погубит миры.

— Я найду другой путь.

— Ты отдал глаз за мудрость. Провисел девять ночей на древе ради рун. Неужели теперь испугаешься одной смертной женщины?

— Тогда я жертвовал собой.

— А теперь?

— Теперь жертва страшнее.

Она коснулась его щеки.

Один закрыл единственный глаз.

— Если ты забудешь меня, — прошептала Ингвильд, — разве исчезнет то, что произошло?

— Для меня — да.

— Нет. Ты просто не будешь знать, почему стал другим.

— Я не хочу смотреть на тебя и видеть чужую.

— Зато я буду смотреть и помнить.

— Это жестоко.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Ты бог войны. Не жалуйся смертной на жестокость.

Один открыл глаз.

— У тебя невыносимый нрав, Ингвильд.

— У тебя ещё хуже. Ты скрытен, самонадеян и приводишь в гости волков без предупреждения.

— Гери и Фреки воспитаны лучше, чем кажется.

— И всё же я рада, что впустила тебя.

Он поцеловал её.

Не как бог, привыкший брать желаемое.

Как человек, которому впервые нечего предложить взамен.

Над колодцем закричали вороны.

А потом Один опустил руку в чёрную воду.

 VI. Двадцать пятая руна

Безымянный поднялся из колодца.

Он был огромен, как ночь между звёздами. В его теле открывались тысячи ртов, и каждый шептал забытое имя. На чёрной коже появлялись лица мёртвых — и тут же таяли.

Существо протянуло руку к Ингвильд.

— Дверь… — выдохнули тысячи голосов.

Один выхватил из воды сияющий глаз.

На одно мгновение оба его ока раскрылись.

Левым он увидел то, что существует.

Правым — то, что было забыто.

Перед ним возникли бесчисленные люди, исчезнувшие без песен и камней: рабы, умершие на галерах; матери, погребённые без имени; воины, оставленные воронам; дети, прожившие один день; старики, пережившие весь свой род.

Один-воин поднял Гунгнир.

Но не метнул его.

Один-шаман призвал руны.

Но ни одна не загорелась.

Тогда вперёд вышел Один-странник — тот, кто стучался в человеческие двери, сидел возле бедных очагов и слушал истории, недостойные, по мнению скальдов, великих песен.

Он понял, что Безымянный не был чудовищем.

Он был болью, которой никто не дал голоса.

Один опустил копьё.

И начал называть мёртвых.

Одного за другим.

Каждое имя превращалось в искру. Искры взлетали к корням Иггдрассиля и становились звёздами.

Ингвильд повторяла имена

, вырезанные ею на дощечках:

— Торлейв, сын Эйнара. Хальда, дочь Стейна. Маленький Снорри. Харальд, смеявшийся перед боем…

Чем больше имён возвращалось миру, тем меньше становился Безымянный.

Но он продолжал тянуться к девушке.

Тогда Один произнёс слово, которого прежде не существовало.

Двадцать пятую руну.

Её нельзя было вырезать на камне, кости или древке копья. Нельзя было выучить у наставника. Каждый должен был открыть её самостоятельно.

Это была не руна власти.

Не руна победы.

Не руна любви, исцеления или смерти.

Это была руна милосердия.

Она означала:

«Я не знаю твоего имени, но помню твою боль».

Безымянный остановился.

Тысячи его ртов закрылись.

На мгновение у существа появилось лицо — человеческое, усталое и удивлённое.

— Значит… я существовал? — спросило оно.

— Да, — ответил Один.

— Значит… меня видели?

— Теперь — видят.

Безымянный рассыпался сияющим снегом.

Украденные имена дождём пролились на девять миров.

Имя матери вернулось к Ингвильд.

— Рагнхильд, — прошептала она. — Мою мать звали Рагнхильд.

Но Один уже стоял у колодца на коленях.

Вода забирала плату.

Исчезло воспоминание о доме в Скалльвике.

О хлебе и слабом мёде.

О девушке, не позволившей его волкам войти.

О дороге на Слейпнире.

О дерзких вопросах.

О прикосновении у чёрного колодца.

Последним исчезло её лицо.

Один поднялся и посмотрел на Ингвильд.

Вежливо.

Спокойно.

Как на незнакомку.

Мунин закричал и попытался броситься к хозяину, но невидимая сила отшвырнула ворона прочь.

— Не можешь вернуть? — спросила Ингвильд.

Мимир ответил из глубины:

— Если Память отдаст Одину утраченное, мир снова лишится спасённых имён. Такова плата.

Один посмотрел на плачущую девушку.

— Кто ты? — спросил он.

И тогда Ингвильд поняла истинную цену бессмертия.

Не пережить любимого.

А быть пережитой его памятью.

 VII. Дикая охота

Один отвёз Ингвильд в Скалльвик.

Имена вернулись на поминальные камни. Вдова Торлейва вспомнила мужа и впервые сумела оплакать его по-настоящему.

Люди вышли встречать Всеотца, но он не остался.

Перед отъездом Ингвильд протянула ему деревянную дощечку. На ней был вырезан новый знак: разомкнутый круг, похожий одновременно на сердце, рану и дверь.

— Что означает эта руна? — спросил Один.

— Милосердие к тому, чьего имени ты не знаешь.

Он долго рассматривал знак.

— Где ты её увидела?

— У одного странника.

— Он был мудр?

— Иногда.

— Храбр?

— Несомненно.

— Хорош собой?

Ингвильд улыбнулась:

— Когда молчал.

Один тоже улыбнулся, хотя не понял почему.

— Мы встречались прежде?

Она могла рассказать ему всё.

Могла сказать, что стала самой дорогой его памятью. Что ради неё он отказался от того, чего не отдал бы ни за одну тайну миров.

Но тогда спасённые имена снова погрузились бы во тьму.

— Нет, — ответила Ингвильд. — Я просто однажды накормила голодного путника.

Один спрятал дощечку за пазуху.

Слейпнир сорвался с места и понёс его к небу. Гери и Фреки исчезли в снежной метели. Хугин последовал за хозяином.

Мунин задержался на крыше.

— Ты всё помнишь? — спросила Ингвильд.

— Я — Память, — ответил ворон человеческим голосом. — Таково моё благословение. И моё проклятие.

— Но не можешь рассказать ему?

— Нет. Однако воспоминания живут не только в разуме. Иногда они становятся поступками. Иногда — беспричинной печалью. Иногда человек или бог всю жизнь ищет дверь, не помня, в каком доме она находилась.

С тех пор Один изменился.

Он сам не знал почему.

В Вальхалле Всеотец начал встречать павших не титулами, а по именам. Он расспрашивал валькирий о тех, кто погиб без славы, но с честью. Иногда покидал пиры героев и спускался в бедные дома, чтобы посидеть у огня и выслушать истории людей, которым никто не сложил песен.

А во время зимних бурь над землёй проносилась Дикая охота.

Впереди скакал одноглазый всадник на восьминогом коне. За ним неслись павшие воины, валькирии, вороны и волки. Люди запирали двери, гасили огни и боялись выглянуть наружу.

Но теперь среди воя ветра слышались не только боевые кличи.

Небесные всадники выкрикивали имена забытых.

И каждое произнесённое имя вспыхивало в темноте маленькой звездой.

Годы проходили.

Волосы Ингвильд поседели. Руки стали тонкими, а голос — слабым.

Один не старел.

Но каждую зиму неведомая тоска приводила его в Скалльвик. Он появлялся у её дома под видом старика в синем плаще. Ингвильд впускала его, кормила хлебом и никогда не говорила, кем была для него.

Волков она по-прежнему оставляла снаружи.

— Это негостеприимно, — однажды заметил Один.

— Зато последовательно.

— Гери до сих пор обижен.

— У него было сорок лет, чтобы пережить отказ.

Старик рассмеялся.

Ингвильд хранила этот смех, потому что знала: больше его не хранит никто.

В последнюю зиму она уже не смогла подняться с постели.

Один сидел рядом с ней. Хугин дремал у окна. Мунин смотрел на женщину блестящими чёрными глазами.

— Мы встречались прежде? — спросил Один, как спрашивал много лет подряд.

— Возможно, — ответила она, — в какой-нибудь забытой песне.

— Я не люблю забытых песен.

— Тогда запомни эту.

Ингвильд запела.

То была песня о боге, который отдал глаз за мудрость, пронзил себя копьём ради рун и научился говорить с мёртвыми.

Но величайшую жертву он принёс не тогда, когда терпел боль.

А тогда, когда отказался от любви, чтобы мир сохранил свои имена.

Один слушал.

По его щеке текла слеза.

Он не понимал почему.

Когда песня закончилась, сердце Ингвильд остановилось.

За стенами дома поднялась буря. В небе загремели копыта Дикой охоты, но Один поднял руку, и все голоса стихли.

— Эту душу я понесу сам, — произнёс он.

Он взял Ингвильд на руки и вышел в снег.

У корней Иггдрассиля находился тихий чертог, не принадлежавший ни живым, ни мёртвым. Там хранились непропетые песни, несказанные прощания и имена тех, кому не поставили камней.

Один принёс её туда.

В его объятиях Ингвильд открыла глаза — молодая, какой была в ту первую зиму.

— Как твоё имя? — спросил он.

— Ингвильд.

Всеотец повторил его.

И содрогнулся, будто услышал не новое слово, а эхо, всю жизнь звучавшее в его сердце.

Мунин опустился ему на плечо.

Ворон не мог вернуть утраченное воспоминание. Но теперь плата была уплачена до конца, а Ингвильд находилась вне мира живых, ради которого Один пожертвовал своей любовью.

И потому Мунин запел.

Он пел о зимнем доме, слабом меду и упрямой девушке. О волках, не допущенных к очагу. О поцелуе возле чёрного колодца. О боге, который знал судьбу девяти миров, но однажды открыл нечто более великое, чем мудрость:

можно забыть лицо любимого;

можно потерять голос, прикосновение и общий путь;

но если любовь хоть однажды изменила тебя, она не исчезает.

Она становится тайной руной.

Руной, которую невозможно высечь на камне.

Один слушал песню Памяти, и прошлое возвращалось к нему — не сразу, а вспышками: огонь в очаге, деревянная ложка, женская ладонь на его щеке.

Наконец он увидел лицо Ингвильд.

На этот раз он узнал её.

— Значит, мы всё-таки встречались, — прошептал Один.

— Однажды я накормила голодного странника.

— И не впустила моих волков.

— Нельзя получить всё сразу, даже если ты верховный бог.

Он рассмеялся и прижал её к себе.

А над девятью мирами продолжала бушевать зимняя буря.

Людям казалось, что это Один и его воины проносятся по небу, разыскивая тех, кому суждено погибнуть.

Но старики, умевшие слушать ветер, знали правду.

В ту ночь Дикая охота никого не преследовала.

Она возвращала миру забытые имена.