A после этого понятно, что в учении о браке, равно как и о других таинствах, у раскольников на первых порах не было и даже не могло быть ничего существенно отличного от учения об этом предмете православной церкви, так как изменения, сделанные патриархом Никоном и принятые церковью, касались не догматов, не таинств или вообще чего-либо существенного в деле веры и спасения, a только некоторых обрядов, церковной дисциплины, не точных выражений в богослужебных книгах и проч. Считая церковные богослужебные и учительные книги, изданные до Никона, и особенно в патриаршество Иосифа, за несомненно верные и непогрешимые, раскольники могли узнать и знали из этих самых книг, что «брак есть тайна, ею же жених и невеста от чистыя любве своея в сердцы своем усердно себе изволят, и согласие между собою и обет сотворят», что брачущиеся «от Бога приемлют» в этой тайне «особне сию благодать, дабы дети добре и христиански родили и воспитали, и да соблюдутся от мерзостного блудного греха и невоздержания»2, что брак «бывает общим изволением от тех, иже входят в то достояние без всякия пакости и благословением священническим: егда себе обручают взаемно», что последняя цель брака, как таинства, состоит в том, чтобы «человеческий род умножался и число бы назнаменованных и набранных в царство небесное исполнилося»3, что, наконец, вследствие своих целей частных (избежания блуда и рождения детей) и общей («исполнения церкве Божия»), брак не только «потребен», т. е. нужен тем, кои не могут нести без грехопадения дарственной жизни, хотя могут быть лица, которые в состоянии обходиться без брака но и «нужно потребен», т. е. необходим, неизбежен для полноты церкви и, следовательно, всегда будет существовать в ней как «нужно потребно» и всегда будет существовать в церкви таинство священства «правления ради церковного и строения Божественных таин», хотя и «не всяк должен есть» и может «священствовати»4. Другими словами, раскольники в первую пору своей отдельной от церкви жизни даже не могли иметь существенного отличия от церкви православной в учении о браке, если только они не хотели изменить тем источникам вероучения, которые признавали исключительно верными, и тому преданию старины, за которое горячо ратовали. Но если, в силу своего правила – быть неизменно верными дониконовской церковной практике, раскольники были и должны были быть согласны с церковью в учении о существенных свойствах брака, то, по той же самой причине, в обрядовой стороне этого таинства они должны были на первых же порах иметь и некоторые отличия от православной церкви. Отличия эти состояли в тех словах священных и песнях, которые, по выражению Поморских Ответов5 «приложены» в новопечатных служебниках «вопреки старопечатным» в чине венчания и которых раскольники не принимали, а затем в некоторых обрядовых действиях, которые были изменены п. Никоном, как неправильные, но которые считались раскольниками исключительно православными. Сюда относятся: посолонное хождение брачущихся вокруг аналоя, двуперстное благословение их священником и др. Судя же по тому, что нахождение против солнца, именословное благословение и др. самые первые расколоучители стали смотреть, как на ереси6, можно было опасаться, что и на браки, совершавшиеся в православной церкви православными священниками по новопечатным служебникам, раскольники будут смотреть, как на неправильные, не православные. Так и случилось. Тот же протопоп Аввакум, который лживо называл именословное благословение «преданием врага и адовища – Малакса протопопа», «каракульками сиречь малаксиным благословением»7, и руку, сложенную именословно, величал «раскорякою»8, а хождению против солнца придавал значение ереси, – тот же Аввакум писал своим ученикам: «молю вас, не прикасайтеся их (т. е. священников православной церкви) ересям... аще венчаема бывают у них, то не браки, а прелюбодеющии»9. Собственно говоря, признание Аввакумом браков, совершавшихся в православной церкви, браками неправильными не составляло чего-либо особенного в учении первых расколоучителей, а было только логическим последствием общего ложного взгляда их на православную церковь и ее иерархию. Возомнив, будто церковь православная, усвоившая перемены патриарха Никона в церковной практике, чрез это самое «всех еретиков от века ереси собрала в новые книги»10, будто вследствие этого иерархия православная сделалась еретическою, – расколоучители самым естественным образом могли прийти к той ложной мысли, что и все, совершаемое в православной церкви православными пастырями, есть ересь, скверна, от которой истинному христианину следует удаляться, под опасением в противном случае лишиться спасения. От того-то в сочинениях первых расколоучителей мы находим запрещение принимать от церкви православной не только таинство брака, но и другие таинства, – даже молиться в православных храмах, и особенно сообщаться с православною иерархией. «Злые архиереи, писал диакон Федор, поставляются славы ради и чести и богатства мира сего, и гордостью надуваются, и святителя властию величаются, и преобразуются во апостолы Христовы. И то не дивно есть, братие; и сам бо сатана преобразуется в ангела светла, ему же они последуют делесы своими зльми; н сего ради попираем бесовскую их клятву». «Попы и диаконы не священны суть по правилам; вси они отступницы и еретицы глупии. Православным не подобает от них ныне благословения цриимати, ни службы, ни крещения, ни молитвы, и в церкви с ними не молитися, ниже в дому, то есть часть антихристова полка»11. «А исповедаться пошто итти к никонианину? писал Аввакум, аще нужда и привлечет тя: и ты с ним в церкви сказки сказывай, как лисица у крестьянина куры крала.... Исповедуйте друг другу согрешения, по апостолу, и молитеся друг о друге, яко да исцелеете»12. «Аще кто причастится неволею никонианския жертвы, таковый с верными не сообщается шесть месяц и плачется пред верными греха своего ради»13. «Которые люди в никонианские храмы не ходят, писал тот же Аввакум, и с ними не соединяются и не молятся, то добре творят... Аще кто неволею и нуждою приклещен будет к пению никонианскому, в их церковь, ни он да творит стоя Исусову молитву, во время их пения, а после ищет прощения от верных немощи своея ради». В другом месте Аввакум говорит о том же предмете с большею бесцеремонностью и свойственною ему грубостью: «в правилех пишет: и образу Христову в еретическом соборе не кланятися... Егда оне престанут от молитвы, тогда после их кланяйся. А туто же, хотя и крест, да еретическое действо. А будет нужею в церковь ту затащат: и ты молитву Исусову воздыхая говори, а пения их не слушай, а на молебны те, хотя и давайте им, а молебны те в Москву реку сажайте. А с водою как он приидет в дом твой и, в дому быв, водою намочит: и ты после его вымети метлою, а робятам вели по запечью от него спрятатися; а сам с женою ходи тут и вином его пой; а сам говори: «прости, бачка, нечисты... и не окачивались, недостойны ко кресту». Он кропит, а ты рожу-то в угол вороти, или в мошну в те поры полезь, да деньги ему добывай. А жена за домашними делами поди да говори ему, раба Христова: «бачко, какой ты человек! аль по своей попадье не разумеешь? не время мне». Да как-нибудь, отживите его. А хотя и омочит водою тою; душа бы твоя не хотела»14. Понять скрывающееся в этих словах озлобление Аввакума против православных пастырей не трудно, если мы припомним ложный и враждебный взгляд протопопа вообще на православную иерархию; а этот взгляд Аввакум выразил в следующих словах: «нынешнии духовнии – словом духовны, а делом беси. Все ложь, все обман. Какой тут Христос! Ни близко, но бесов полки... По всей земли распространися лесть, а наипаче же во мнимых духовных. Они же суть, яко скомраси, ухищряют и прельщают словесы сердца незлобивых»15. Таким образом, запрещая всякое общение с православною церковью, как еретическою, и ее пастырями, как слугами антихриста, расколоучители естественно должны были запретить своим ученикам и венчание в православных храмах. A после этого не трудно уже определить до возможной точности учение раскольников о браке в первую пору жизни раскола. Ревнители мнимой старины, согласно с православною церковью, учили, что брак есть таинство и может быть заключен не иначе, как «благословением церковным и чинным от своего си пастыря. ci есть, от епископа, или от тоя парохии священника венчанием»16. Только, признавая православных пастырей еретиками, а книги нoвоиспpaвленные – развращенными, раскольники утверждали, что правильно, православно брак может быть совершен не иначе, как по старопечатному, дониконовскому требнику и притом – священником не никонианином. A так как на первых порах на стороне раскола не мало было лиц священных, то, по всей вероятности, защитники старины без особенных затруднений вступали в браки помимо православной церкви. И если мы возьмем во внимание всю малозначительность тех обрядовых разностей, пополнения которых раскольники требовали, как непременного условия для правильности брака, то, кажется, не погрешим, если скажем, что браки раскольников, совещавшиеся по старопечатным требникам, священниками, державшимися прежних обрядов, сначала была браками, в существе дела, правильными.
Но если с одной стороны в учении и практике раскольников касательно брака не было на первых порах особенно важных отступлений от истины, то с другой стороны очевидно, что тот порядок вещей, какого хотели держался ревнители старины, при заключении своих браков, не мог продолжаться долго. Известно, что в числе лиц, восставших против церковных распоряжений п. Никона и сделавшихся сторонниками раскола, был только один епископ – Павел Коломенский, который притом умер в самом начале раскола (1656 г.); a это значило, что рано или поздно раскольникам, если бы они захотели остаться верными своему взгляду на православную церковь и ее иерархию, грозила опасность остаться вовсе без священных лиц, а, следовательно, и без таинств, на совершение которых имеют право одни только пастыри церкви. Правда, раскольники, в ложном сознании своей правоты, надеялись долгое время, что порядок вещей за который они стояли, будет снова восстановлен, что церковь рано пли поздно сознает свои, по их понятию, заблуждения и обратится на путь истины, или по крайней мере будет принуждена к этому светскою властью, действовавшею против раскола будто бы только по настоянию власти духовной. Но подобная надежда раскольников, продолжавшаяся до самого стрелецкого бунта (1682 г.), была слишком мечтательна, чтобы могла когда-либо осуществиться. Инициатива церковных преобразований, начавшихся в патриаршество Никона, принадлежала сколько патриарху, столько же и царю. Еще прежде, чем Никон приступил к исправлению книг и прежней церковной практики, даже прежде, чем он сделался патриархом, Алексеем Михайловичем уже было положено начало этому делу введением при богослужении единогласного чтения и пения на место прежнего «бесчинного многоглacия». Затем, и созвание соборов, на которых осуждалось дело книжного исправлена, и собрание рукописей и книг из разных русских книгохранилищ, и покупка чрез Арсения Суханова книг греческих для поверки ими русских, – все это делалось по воле сколько п. Никона, столько же и еще более – царя Алексея Михайловича. Наконец, личное присутствие царя Алексея Михайловича при многих соборных рассуждениях по делу книжного исправления, его непосредственное, исключительное участие в созвании собора (1666 г.), происходившего в отсутствии п. Никона и произнесшего окончательный приговор как о новоисправленных книгах, так и о «новоявльшихся раскольниках и мятежниках святыя православно-кафолическия церкве» – все это показывает, что раскольники очень ошибались, думая, будто виною церковных преобразований, против которых они восстали, была одна власть церковная и будто власть светская ни мало не сочувствовала этим преобразованиям. Собор в грановитой палате (1682 г.), казнь предводителей стрелецкого раскольничьего бунта и затем изданные в 1684 г. известные постановления касательно раскольников17 убедили, наконец, ревнителей мнимой старины, что дело их проиграно навсегда, что надежды их на восстановление в русском царстве «старой истинной веры» при помощи светской власти были не более, как мечты. Тяжело было раскольникам убеждаться в этой горькой для них истине, но вскоре наступило для них новое испытание. Число священных лиц, державшихся «древняго благочестия» при существовании которых раскольники только и могли пользоваться средствами ко спасению, год от году уменьшалось и, наконец, дело дошло до того, что «истинных иереев» т. е. рукоположенных до п. Никона, не осталось в расколе ни одного18. Нельзя сказать, чтобы раскольники, по крайней мере те из них, которые размышляли о будущем, не предвидели этого обстоятельства. В одном раскольническом сочинении говорится, что еще Павла, епископа Коломенского, ревнители старины спрашивали: «аще по твоем от нас разлучении сии с нами священноиереи и иереи остаются с нами за вашим благословением, и мы последствуем им и должны есмы всякую святыню приимати – крещение, и браки, и покаяние, и тело, и кровь Христову, и прочие церковные обряды. Аще ли сим, тобою благословение имущим, оскудение будет, и прочим древлехиротонисанным, что тогда и в те времена имамы творити»19? Ответ Павла Коломенского на этот вопрос раскольники передают различно. По одним, он говорил, что священство должно пребывать вечно и что поэтому, в случае смерти священников древнего «поставления», раскольники должны принимать к себе «новорукоположенных» священников чрез миропомазание20. Ко другим, Павел запретил своим последователям всякое общение с церковью православною, по его понятию, как еретическою, и в случае оскудения «правильного» священства советовал ревнителям старины «новоpукоположенных от Никона не приимати иереев и не приимати от таковых ни eдиныя тайны»21, а заповедал совершать некоторые таинства, и именно – крещение и покаяние, самим мирянам22. Хотя, очевидно, что эти противоречивые ответы Павла Коломенского придуманы раскольниками в последствии, первый – поповцами в оправдание своего обычая принимать беглых попов, последний – беспоповцами, предоставившими право совершать некоторые таинства мирянам, но при всем том можно признать за несомненную – мысль, что раскольников еще при жизни Павла Коломенского занимал вопрос о том, что делать им в случае «оскудения» православного священства. Вопрос этот в конце XVII века, когда большая часть преданных расколу священников дониконовского рукоположения перемерла, получил новую силу и требовал неотложного решения. Говорить здесь о том, почему одна часть раскольников решилась на прием новорукоположенных священников и образовала из себя так называемую поповщину, а другая осталась без священников и чрез это получила название беспоповщины, мы считаем неуместным. Заметим только, что, по нашему мнению, раскольники–беспоповцы, решившиеся не принимать «новорукоположенных» священников и таким образом разорвавшие всякую связь с церковью православною, поступили более последовательно, чем раскольники поповцы, вздумавшие пробавляться беглыми от церкви попами. В самом деле, если, как лживо учили первые расколоучители, церковь православная впала в ереси, если таинства, совершаемые священниками – никонианами, не-таинства, а, по богохульному злоречию Aввакyма, скверна, принята которой, хотя бы и невольное, составляет грех, в котором нужно каяться, если, по наставлению его и других, «от никонианския богомерзекия службы» нужно «бегати и уклонимся, и ненавидети, и гнушатися, еретических книг не прочитати, и учения, и чтения, и пения их не слушати, и к соборищам их не ходити»23, если, наконец, в церкви «столпи поколебашася наветом сатаны, патриархи изнемогоша, святители падоша и все священство еле живо, Бог весть, али и умроша»24: то само собой понятно, что людям, возмнившим о себе, как о хранителях истинной веры, оставалось одно отношение к церкви – всецелый разрыв с нею, как и поступили беспоповцы. И наоборот: если поповцы нашли возможным принимать к себе попов, рукоположенных в православной церкви, с тем, чтобы они священнодействовали для них, и тем самым признали существование в церкви таинства священства и, следовательно, – благодати св. Духа, то очевидно, что, по строгой логике, они должны были понимать от церкви православной и все другие таинства, другими словами, должны были вполне соединиться с церковью, а не составлял своего самочинного общества с какою-то безглавою иерархиею. Мы не спорим, что в решимости раскольников-беспоповцев – оставаться без всякой иерархии сказывался источник новых, гибельных по своим последствиям, заблуждений к которым они рано или поздно должны были прийти непременно, – и наоборот: решимость раскольников-поповцев – принимать от церкви беглых попов указывает на доброе, по-видимому, желание их сохранить в своем обществе те благодатные силы ко спасению, раздаятелями которых могут быть одни пастыри церкви; мы хотим только сказать, что, если смотреть на факт разделения раскола на поповщину и беспоповщину без отношения к тем следствиям, к каким привело это разделение тех и других, a только с точки зрения логической последовательности и верности раскольников своим началам, то нельзя не сознаться, что преимущество остается за беспоповцами. Как бы, впрочем, ни было, только с той поры, как раскольники разделились на две секты – поповщину и беспоповщину, они разошлись между собою и в своем учении. И это было неизбежно. Решившись на прием беглых новорукоположенных попов, раскольники-поповцы естественно этим самым думали приобрести возможность пользоваться всеми необходимыми для спасения таинствами и некоторое право считать себя «остальцами древней истинной церкви». Оставаясь без всякой иерархии, беспоповцы были в необходимости или вовсе не иметь таинств, или совершение их предоставить лицам не освященным – простым мирянам. Так и случилось. Поповщина, при посредстве беглых попов, устроила свое общество на началах видимо церковных и чрез них надеялась иметь у себя все таинства; следовательно, и в учении о таинстве брака у поповцев, со времени разделения раскола на две секты, не могло явиться ничего нового сравнительно с тем, что проповедовали об этом предмете раскольники в первую пору жизни раскола и что мы уже изложили выше. Не так должны были поступить в этом случае беспоповцы. Не имея в своей среде лиц, которые бы могли законно совершать таинства, и в тоже время считая опасным для спасения и не возможным для «истинного» христианина пребывание без таинств, беспоповцы естественно должны были ограничиться только теми из них, которые, в случае нужды, может совершать и мирянин. Так и случилось. Отыскав и – справедливо – в истории, древней церкви примеры совершения таинства крещения лицами не священными, не поняв надлежащим образом каждодневно употреблявшейся в древних монастырях нравственной исповеди, состоявшей в том, что каждый новоначальный брат открывал своему руководителю, или старцу, которым мог быть и не священник, свои мысли, желания, дурные наклонности, все состояние своей души, чтобы руководитель мог, сообразно нравственному состоянию руководимого, дать ему приличное наставление, и смешав эту исповедь, или вернее – искреннюю, задушевную беседу одного лица – неопытного в нравственной жизни с другим, более знакомым с искушениями, с исповедью таинственною, беспоповцы решили, что в нынешнее трудное время, когда истинное священство будто бы погибло на земле, христиане могут довольствоваться только двумя таинствами – крещением и покаянием, которые, по не имению священства, могут быть совершаемы и простыми мирянами. Все же остальные таинства, по неимению законных совершителей их – священных лиц, не могут быть ныне доступны верующим. «От седмих две церковныя тайны, сиречь крещение и покаяние по нужде и не от священных людей совершаемы быть могут, о чем премножайшия доказательства во святом писании обретаем. A прочии пять, как то: миропомазание, причастие, рукоположение, маслосвящение и брак, по закону церковному, от освященных лиц непременно должны суть совершаться, а простолюдином оных действ отнюдь не позволено касаться»25. Вот кодекс учения, какой составили беспоповцы по отделении своем от поповцев. A после этого уже не трудно попять, что и в учении о браке они должны были разойтись с поповцами. Признавая, подобно поповцам, святость и необходимость законной брачной жизни, беспоповцы однако же, пришли к требованию всеобщего девства – на том основании, что ныне будто бы нет законных совершителей брака. Вот первый и главный источник беспоповщинского безбрачия, – источник, о котором предвидели еще первые расколоучители. Так еще протопоп Аввакум, увещевая своих учеников не прикасаться ересям (какими считал он учение церкви) православных священников и поэтому не венчаться y них, писал: «аще венчаеми бывают y них, то не браки, a прелюбодеющии, аще ли имут истинных иереев, да венчаются снова. Аще кто не имать иереев, да живет просто»26. Последним словам Аввакума некоторые дают тот смысл, будто бы протопоп советовал своим последователям, в случае не имения православных священников, жить блудно, и на этом основании утверждают, что самое учение о безбрачии явилось в беспоповщине не вследствие указанной нами причины – неимения священства, а в видах поблажки ничем не стесняемому разврату, к которому будто бы особенно склонны были последователи беспоповщины27. Мы признаем подобную мысль положительно несправедливою и утверждаем, что, узаконяя (безбрачие, беспоповцы поступали так не для того, чтобы вне брака свободнее предаваться разврату, а единственно потому, что вступать в брак законным о6разом не находили возможным, по неимению у себя иерархии. Мы не спорим, что требование всеобщего девства вело иногда молодых людей к искушению, что в числе самых проповедников безбрачия бывало не мало лиц развратных; только все это не дает ни малейшего основания утверждать, что и самое безбрачие введено беспоповцами в их обществе с целью не связывать разгульных людей законными узами брака, с целью потворства разврату, а говорит только о том, что установленное беспоповцами безбрачие для многих было не удобоисполнимо. A что раскольники-беспоповцы поставили для себя правилом вести девственную жизнь не с дурными целями, а единственно по невозможности вступать в браки законным образом с благословения православных священников, которых не имели, доказательством этого служат все те сочинения, которые написаны беспоповцами в оправдание своего безбрачия. Вот что напр. постановлено было новгородскими беспоповцами на соборе 1694 года: «брачное супружество совершенно отвергать законополагаем; потому что, по грехом нашим в таковая времена достигохом, в няже православного священства в конец по благочестию лишились, а по сему и союзом брачным некому обязать, кроме как антихристовым попом; а безвенечные браки имут запрещены от царя Алексея Комнина... Почему и обязываем и законополагаем всем нашего братского согласия жить девственно и соблюдать себя как можно от совокупления с женами; а отцем духовным ;овeлевaем отселе смотреть и подзирать строго: аще ли не тако, то повелеваем отлучать от священнодействия28. Те же мысли развивал в своих сочинениях и Андрей Денисов: «мы не возбраняем брака, писал он Феодосию Васильеву, но почитаем девство паче брака... аще ли же кто похощет сопрягатися, сопрягайся, не возбраняем, но точию по церковному преданию, и како, – слыши, что глаголет священный церковный закон: взыщи епископа благочестивого, или от тоя парохии священника, и блюди, чтобы оба были благочестивы. К сим же да обрящеши церковь благочестивую, по благословению православного священника освященную и от еретик не оскверняемую, и тако венчайся и живи по Божию закону, яко же лепо православным христианом, и клеветы не сшивай на смиренных пустынников, яко брак возбраняют; ce не возбраняют брака. Аще же кто правоверен и не может обрести ни епископа благочестивого, ни с ним, ни от него благословляемого священника, к сим же ни жертвенника православного, прочее в сопряжение жены кроме сих не дерзай... Будеши ли от невоздержания хулити для возбранения сопряжения, ужаснися; на кого пойдет хульное твое слово, понеже Его (Бoгa) владычным священным церковным законом в сих уставех брак заключися, и кроме сих отнюдь не попустися, Его же судьбами той и отъяся»29. Еще яснее о том же предмете писал другой поморский наставник – Даниил Матвеев, упрекая тех из беспоповцев, которые после стали вступать в браки без священнословия: «такового по вам желания (т. е. вступать в брак) настоящим временем употребляти от невозможных есть. Понеже священному чину у нас несущу от многих уже лет, священнический чин между вами и нами не имеется30. Наконец, на ту же причину беспоповщинского девства указывают и другие раскольничьи писатели разных сект и толков и разного времени. Вот что напр. писал один из жителей Выгорецкого монастыря, Тимофей Андреев, сочинитель «Щита веры», на вопрос поповца, почему у беспоповцев нет брака: «священный церковный закон о безчинствующих в браце и еже от кого совершаему быти яснейше тако вещает: изряднее же, рече, да весть иерей, яко супружества между восхищающим и восхищенною, такожде и потаенные и вся прочая супружества, яже не со благословением церковным и чинным от своего си пастыря, сиречь епископа, или от тоя парохии священника, венчанием при дву или триех поне свидетелей совершаемыя, по соборному уставлению и святых отец учению, незаконна, паче же беззаконна и ничтоже суть (Кормч. гл. 51, л. 522). И Матфей Канонист, толкуя на правило Василия Великого 38-е, объявляет про прежнее и еже нам утвержденное сице: но тогда убо, рече, с пристатием единем брак стояще, в нас же не убо состоятися может кроме священнословия. По сим убо предложенным свидетельствам, потребно суть хотящему сопрящися законне браку взыскати епископа благочестивого, или от его парохии священника, и блюсти сие должно, чтобы оба были благочестивии и законно рукоположении... К сим же обрести летствует церковь благочестивую, по благословению православного епископа освященную и от еретик не оскверняемую, и тако венчавшися и жити возможно по Божию закону, якоже лепо православным христианом; такового убо брака мы не возбраняем, и тако брачившийся согласен будет Евангелию и св. апостол и богоносных отец учению. Аще ли же кто правоверен и не может обрести ни епископа благочестивого, ни с ним, ни от его благословляемого священника, к сим же ни жертвенника православного, како сей может в сопряжении жены кроме сих дерзати? Не мы убо сия, ими же брак состоится, отъемлем, но закон... A еже о безбрачно живущих любопытствуеши, како сии могут житие препровождати... противу сему сице ответствуем: мы убо таковых насильнически не одерживаем, но совещательне предлагаем чистое и сладкое житие тещи, за всекрайнюю нужность ныне наступившего времени, в нем же не зрится правильного священства, в нем же не видится видимыя церкви православными содержимыя, в нем же зрится, яко овцы от волков, еретиками всюду обстоимы. Что убо ныне мы последния можем сотворити, таковыми всепоследними окружаеми нуждами, аще не некое предлагати верным от сего имети опасение. Не досаждение кое предлагающе сей священней брачной тайне, – не буди сего, – но опасность от противообретения, чтобы не вступить за неудержимость в неосвященное... Тем же и мы недоумеем предел желающим брачного совокупления, кроме богопреданного священства, издати. Аще пошлем их к новодействуемому священству, трепещем на ce правильных запрещений и ужасных анафем за приятие новшеств. Аще кроме священства попустим единым родительским или простолюдина некоего удовлитися благословением; то не имеем на ce правильных повелений, но еще и запрещение обретаем. Аще сию тайну брака вменим за нужную по нужному времени, но из нужных оная изъемлется. И по всем сим предположениям что можем о действе сея тайны рещи определительная, когда не имеем законного священства, когда не зрим видимых рукотворных православных церквей, где оная действовати подобствуется, когда из нужныт оная учителями исключается. Убо тотяй неошибно ныне спасение получити ключимейше есть терпетельный восприяти на ся образ и тещи нужно нужными стезями по сему нужно протязаемому времени»31.
A что учители поморского толка, проповедуя безбрачие, поступали так не из желания льстить вкусу массы, будто бы предпочитавшей разврат законному сожитию, a по искреннему убеждению в невозможности вступати, в брак вследствие неимения православного священства32, в этом всего лучше убеждает нас самая жизнь Выговских поморцев. Известно, что начала, на которых была устроена жизнь поморцев, были чисто монастырские, вследствие чего и самый толк долгое время носил название монастырского. Приходившим в выговский скит раскольникам не только строго запрещался блуд, но даже не позволялось сожитие с законною женою тем из насельников пустыни, которые венчались в православных храмах и после переходили в раскол; это делалось потому, что браку, венчанному православным, а по мнению раскольников, еретическим священником, поморцы не придавали значения таинства и не считали его законным, вследствие чего и на сожитие лиц, брачившихся в церкви православной, смотрели, как на блуд. Не ограничиваясь постоянными внушениями – жить целомудренно, настоятели и наставники скита употребляли и другие, более практические средства к тому, чтобы подчиненные их не впадали в искушения. С этою целью, как известно, мужчинам и женщинам не только запрещалось жить вместе в одной келье, но даже во время молитвенных собраний женщины отделялись от мужчин особою завесою. Так было при начале основания выговского скита, когда число жителей его было незначительно. A потом, когда монастырь приобрел средства к более безбедному существованию его обитателей, когда притом в него стали стекаться целые сотни раскольников, когда следовательно надзор за ними становился более затруднительным, настоятели выговского скита, в видах ограждения нравственности своих подчиненных, разделили весь монастырь на две половины, из которых на одной поместили мужчин, а на другой – женщин, отделив кельи первых от помещений последних большою деревянною стеною. Переходить с одной половины на другую строго запрещалось всем, кроме «духовного отца, настоятелей и келаря», и только для свиданий родственников и других необходимых нужд сделано было в стене окно; но и тут, для надзора за свиданиями, помещалась в особой небольшой келье «духовная старица сама друга». Мало этого: для наблюдения за поведением как мужчин, так и женщин, назначено было несколько особых надзирателей и надзирательниц, которые обязаны были следить за подчищенными им обитателями скита не только в кельях, но и на работах, которые притом должны были производиться мужчинами отдельно от женщин33. Наконец, когда выговская пустынь, вследствие торговых оборотов, приобрела значительные денежные средства, настоятели ее решили, что, для избежания всевозможных искушений, всего лучше устроить для женщин отдельный скит на значительном расстоянии от монастыря мужского. И действительно, в 1706 году устроена была па реке Лексе, на расстоянии 20 верст от мужского монастыря, женская обитель, настоятельницею которой была сделана родная сестра Денисовых–Соломония, a надзор за обитательницами был поручен «надсмотрщице, казначее» и другим «духовным старицам». Но так как для многих работ в женской обители требовались руки более крепкие, чем какими владели ее насельницы, то назначены были из братии мужского монастыря «служители для пашни и всяких трудов монастырских», надсмотрщиком над которыми поставлен был особенный «муж благ», который «вельми чистоту телесную храняше, все житие свое препроводи без порока, до старости – жестоким житием живяше». Эти служители жили в своих отдельных кельях – на горе и могли видеться с обитательницами скита только в редких случаях, и то при посредстве «старика», который приводил их в лексинскую обитель и отводил обратно; со стороны же самой обители наблюдали за подобными свиданиями привратницы, жившие в келье, поставленной при воротах34. Одним словом, все распоряжения настоятелей выговской пустыни клонились к тому, чтобы обитатели обоих монастырей жили «особ в своих пределех и оградех, такожде и хождение было бы на труды особ, не вместе, дабы друг с другом не сходилися нигде никогда»35, и это делалось единственно в видах внушения всем и каждому «всякое хранение о целомудрии имети». Строгость поморцев простиралась в этом случае до того, что не только в обыкновенное время всем и каждому, под великим запрещением, «не позволялось в другие пределы ходити», но даже при таких печальных обстоятельствах, каково напр. погребение настоятелей монастыря, употреблялись выговцами средства к тому, чтобы мужчины и женщины, участвовавшие в этой церемонии, не смотрели друг на друга. «И принесоша, читаем в истории выговской пустыни о погребении тела Андрея Денисова, на уготованное место и ту поставиша тело... и собрася толико народу, елико не вмещатися на горку; тем же оны за оградою стояху, – мужской пол на северной стороне, а женский на полуденной, а посреде их стена сделана бяше из парусов, с припонов и с рогож, и приставлены надсмотрщики о стену, чтоб друг друга не видети, а пение бы слышати»36. Те же предосторожности были употреблены и при погребении Даниила Викулина37. Наконец, по Уложению Денисовых, даже во время исповеди двери часовни должны были быть «отверсты», когда мнимые духовники исповедовали женский пол, чтобы каждая постница исповедовалась на виду у всех, только бы речей духовника и исповедовавшейся не было слышно; от этой предосторожности освобожден был один только «Викулич» Даниил «за престарелое летами, немощное и дряхлое естество»38. Нужно ли говорить, что люди, обрекшие себя на безбрачие не с целью – «целомудрие и чистоту душевную и телесную хранити»39, а с целью предаваться ничем не стесняемому разврату, не стали бы следить за каждым своим шагом и употреблять такие средства к охранению своего целомудрия? A чтобы не подумал кто-либо, что настоятели выговской пустыни внушали своим подчиненным необходимости действенной жизни и употребляли все зависящие от них средства к охранению целомудрия не по сознанию невозможности вступать в законный брак, не по уважению к девству, а чисто с практическою целью – для того, чтобы, прекратив разгульную жизнь насельников пустыни, иметь в них хороших, сильных работников, в которых пустыня, устроившая свое хозяйство в самых широких размерах, крайне нуждалась, – мы укажем в опровержение подобного предположения на тот факт, что настоятели Выговского монастыря обязывали к девственной жизни не только обитателей пустыни, силами которых могли располагать по своему усмотрению, но и всех других раскольников, где бы они ни жили. Так известно, что кроме раскольников, поселившихся в мужском богоявленском монастыре и в женской лексинской обители, было в Поморье не мало и других ревнителей благочестия, которые, спасаясь от преследований власти, оставляли города и сёла и селились в поморских лесах. Число этих «суземских жителей» особенно умножилось с тех пор, как Петром Великим дано было выговцам, изъявившим согласие работать на повенецких заводах, позволение свободно отправлять богослужение по старопечатным книгам: «и от того времени, замечает историк выговской пустыни, начаша людие с разных городов староверства ради от гонения собиратися и поселятися на блатах, по лесам, между горами и вертепами, и между озерами, в непроходимых местах скитами и собственно келиями, где кому возможно»40. Эти, рассеявшиеся по разным местам выговской пустыни, раскольники в духовных своих нуждах зависели от богоявленского монастыря, но средства к существованию добывали сами. Однако же и этих, не входивших в рабочую корпорацию выговского скита, раскольников настоятели обязывали к жизни безбрачной, девственной. «Часто же ездяше, говорится об Андрее Денисове, и по суземку, по скитам... и учаше с молением всех скитских жителей добродетельному и спасительному житию: в мире и любви пребывати, межсобные вражды миром разрушая, зазорное житие отсекая... всем жителям с зазорными лицы жити возбраняя, выборных духовных насмотрищиков поставляя с письменным укреплением, чгобы в одножирных (должно быть: одножилых) кельях не жити и на пашнях собственные станы имети... и всякое хранение о целомудрии всем о сем попечение имети, с великим опасением чисто жити, а не хранящих сие повелеваше с запрещением наказывати по правилом, кто чего достоин: оных поклонами и постом, оных от церкве отлучати, оных же и телесным наказанием наказывати»41. «Которые мужи, читаем в 29 статье «устава благочиния» изданного Семеном Денисовым, живущии в скитех с женами своими дественным житием, начнут с ними жити не по пустынному обещанию, но по мирскому обычаю, таковых, аще достойне не исправятся, из пустынных скитов вон высылать и от церкви (?) отлучать, д;ндеже исправятся»42. Само собой разумеется, что, для лучшего убеждения в необходимости безбрачной, девственной жизни, настоятели выговского монастыря старались своим собственным примером научить этой добродетели своих подчиненных. Для этой цели они не только проводили жизнь строго воздержную, или по выражению раскольнического историка, «жили жестоким житием», но избегали даже малейших поводов, которые могли бы набросить тень на их целомудрие. Так напр., когда устроен был женский скит, и настоятелям по своим обязанностям случалось посещать его, они делали это не иначе, как в сопровождении «старцев», известных всем своею строгою жизнью. «Симеон же, читаем в истории выговской пустыни, остася вместо брата своего Андрея, и в печали бе о разлучении братне: обаче начат с отцом Даниилом /часто советовати и управляти церковного (как они величают секты и сборища свои) попечения дело... такожде и в другой монастырь на Лексу к сестрам с соборными стариками нача ходити... и часто всегда всю братию и сестр обоих монастырей с любовию и молением поучаше, дабы жили в страсе Божии, и во благочестии крепко стояти и заповеди Христовы, им данная от Отец повеленная хранити, наипаче же целомудрие и чистоту душевную и телесную хранити»43. Семен Денисов простирал в этом отношении свою осторожность до того, что в женском монастыре «ни с кем на едине не глаголаше»44, даже с своею родною сестрою – Соломониею, настоятельницею монастыря. Неудивительно после этого, что, в случае нарушения кем-либо обета целомудрия, такие ревнители «сурового жития» не щадили виновных, не хотевших «чистоты телесные хранити». Подобных нарушителей «отеческих законов» настоятели монастыря подвергали разного рода епитимиям, иногда очень тяжелым, а в случае нераскаянности грешников совершенно исключали их из братства и изгоняли из пустыни45.
Таким образом, проповедуя безбрачие и всех обязывая к девственной жизни, поморцы, как ясно видно из всего вышесказанного, не на словах только являлись ревнителями чистоты телесной, но и на самом деле хранили, по возможности, целомудрие. A после этого, повторим мысль, будто беспоповцы, обрекая себя на безбрачие, делали это не вследствие невозможности вступить в брак с благословения священника, а по склонности к разврату, оказывается более, чем несправедливою. Мы не спорим, что впоследствии времени беспоповщина в некоторых толках, вследствие разных обстоятельств, о которых будет речь ниже, стала снисходительно смотреть на блудное сожитие мужчин и женщин; но на первых порах своего появления она строго преследовала блуд и обязывала всех своих последователей к строго девственной жизни. Если же в некоторых местах и встречались между беспоповцами лица, которые, не смотря на обеты девства, грешили против целомудрия, это не значит, чтобы такие люди отвергали брак ради блуда, а показывает только немощь человеческой природы, которая часто не еже хощет доброе творит, но еже не хощет злое, сие содевает46. Так напр. известно, что беспоповцы новгородские еще в то время, когда проповедь о безбрачии имела в расколе полную силу, жили, не смотря на свои обеты девства, крайне неблагопристойно. Не только простые раскольники, но даже наставники их жили в «келиях на уединении с зазорными лицы и с духовными дочерьми, с девицами и женами»47, и под видом стряпух держали у себя любовниц, чел соблазняли других раскольников. Но подобная распущенность нравов, бывшая следствием еще неустановившегося между раскольниками взгляда на брачную жизнь, тогда же вызвала громкий протест со стороны самих беспоповцев, и на собрании 1694 г. было положено строгое наказание тем, кто решился бы на подобную зазорную жизнь на будущее время, и в то же время определено всем жить девственно. «Да и нам отцем духовным, читаем в правилах этого мнимого собора, подобает противу правил святых отец чинити. Отныне повелеваем сему правилу последовать: всякому из нас отцу духовному в келиях на уединении с зазорными лицами и с духовными дочерьми, с девицами и с молодыми женами не жить и тем житием православных христиан братию нашу не соблазняти, как прежде доселева было у нас недосмотреныя ради и слабенько попущено, и таковым бы нам житием, яко Содомляном, проклятым не быть, но подобает нам жен средняго жития себе на послужение избрaть, а молодых жен н девиц в стряпухах отнюдь не держати и за келейниц их не почитати. Аще же которые из нас отцы духовные не будут по сему писанному уставу творити и тако жити, яко же собором сим узаконяем, но по своему нраву будут тако ж сожительниц таковых держати и с ними единодомовне жити, – и нам с ними не буди отселе ни части, ни жребия; ибо от сего бывает от верных подозреше и соблазн, от неверных же укор и хула велия, и мнози таковых ради вин велие сомнение имеют и к вере Христовой не приступают и от верных мнози сих ради вин отступают48. А которые дети наши духовные, живущие по келиям юноши или мужи, после сего нашего соборного уложения и братского приговора, буде кто возмет к себе женского пола, или престарелую девицу, на сожительство известием немощи ради телесные и единокелейное пребывание имети будут, и если окажется y них деторождение с теми женами или девицами, – и таковых явственных единокелейных сожительствующих вкупе подобает нам отцем духовным разводить от общего сожития и по преданию святых отец от единения церковного отлучить и во общее богомолие не пущать, и в питии и в ядении не сообщаться, и в таком деле, еже есть противно христианскому положению, отнюдь не потакать. A которые до сего времени жили с зазорными лицы и в тех лицех велие сомнение стяжали, в том и на веру Христову и на христиан хула и порицание и гонение воздвигаются, – а ныне аще ли от тех жен и девиц приидут на покаяние и обещаются уже совершенное чистое житие сохранити и веру Христову соблюсти, подобает принять на покаяние и потом нам в тоже самое время отослать в иное место спокойное для совершенного душевного спасения, где не бывает близу мужеского пола»49. Что же касается некоторых толков, упоминаемых еще св. Димитрием Ростовским, которые, отвергши брак, возвели блуд, так сказать, в принцип, считая его любовью Христовою50, то, по нашему мнению, и последователи этих, уже давно исчезнувших с лица земли, толков предавались беспорядочной жизни не из любви к разврату, а также вследствие мнимой невозможности вступать в брак и удовлетворять требованиям природы законным образом. Это видно из того, что в своем отрицании брака стефановщина действовала, по словам святителя, на основании тех же начал, на которых утверждали свое учение о безбрачии и федосеевцы; а эти последние, как известно, отвергали брак потому, что не имели в своем обществе «православных иереев», которые могли бы освящать своим благословением брачные союзы. Притом и сам св. Димитрий Ростовский, делая общую характеристику беспоповщины, к которой принадлежала и стефановщина, о причине ее безбрачия и следовавшего за ним нередко разврата заметил следующее: «а живут не в законном супружестве, а в беззаконии блудном... учат бо учители их, яко лучше есть жити без венчания, неже венчатися по-еретически (нас православным нарицают еретиками), и гнушаются тех, иже венчаны суть по церковному чину в супружество. И аще в тех, иже по церковному чину и христианскому закону венчашася в супружество, родится отроча, то уже они с ними тогда не ядят, ни пиют, ни беседуют, ни молятся, яко с погаными. Того ради отцы и матери, кия имеют дщерей, невдают их законному браку, но велят без венчания с кем хотя жити»51. С другой стороны самые известия о существовавшем будто бы разврате в стефановщине не на столько определительны, чтобы нельзя было сомневаться в них. Во-первых, говоря о разврате последователей диакона Стефана, святитель передает в этом случае не свое личное наблюдение над жизнью и нравами сектантов, а чужие слова, слышанные притом им от обратившегося к православию раскольника, – следовательно, слова, быть может, не чуждые преувеличения и прикрас, хотя и темного свойства. «То сказывал нам, замечает св. Димитрий, монах Макарий, иже родом есть уезду Ростовского, села Зверинца, а жил близь скитов Брынских меж раскольщиками лет пять. Таже обратися к православию и пострижеся во иночество». Во-вторых, в самом известии монаха Макария касательно нравов стефановщины есть нерешительность и даже противоречие, обличающие его незнание закулисной жизни раскольников. «В том толке, рассказывал святителю бывший раскольник, брак блудом нарицают, сами же зовутся девственники; a живут купно с женским полом и блудствуют, ниже ставят себе в грех блуда, но в любовь. Обаче таятся пред нашими правоверными, аки бы девственно живут. Но самое тех с женами в единых келлиах пребывание обличает их. Како бо может сено со огнем вместити?» Не спорим, что сену нельзя не загореться от огня; но думаем, что единокелейное пребывание мужчины с женщиной не всегда должно производить нравственный пожар, истребляющий целомудрие сожительствующих, если только они по своим моральным свойствам не представляют из себя того нравственного сена, о котором говорит Апостол52. A потому пребывание раскольников толка стефановщины в одних кельях с женщинами еще не может служить неоспоримым доказательством того, что в этом толке господствовал разврат, а может указывать только на то, что раскольникам, гонимым повсюду, часто приходилось жить, как попало и с кем случилось, и что в ту пору, когда существовала стефановщина, ревнители старины нередко не имели для жилья не только «разножилых келий», а даже простых шалашей, и зачастую проводили целые месяцы под открытым небом. Если же мы обратим внимание на то обстоятельство, что стефановцы ничем не заявляли пред православными своего разврата, что, отвергши брак, они в тоже время называли себя девственниками и старались по крайней мере казаться такими, то, кажется, не погрешим против правды, если скажем, что мысль, будто блуд они не считали грехом, представляется более, чем сомнительною; сомнительно, по крайней мере, чтобы блуд они возвели в принцип, как уверяют в этом некоторые53, и чтобы ради разврата установили и самое безбрачие. Нет; что бы и сколько бы ни говорили о распущенности нравов, существовавшей в нашем народе пред временем появления у нас раскола54, мы все- таки никогда не согласился признать справедливою мысль, будто беспоповщина, установляя безбрачие, хотела этим «освятить брачный недостаток народной нравственности русской старого времени», хотела отрицанием брака открыть путь разврату. Как ни своеобразны были раскольники в своих понятиях о добродетели, все же они не были настолько грубы и дики, чтобы безнравственность стали считать нравственностью. А после этого и в наставлении Аввакума: «аще кто не имать иереев, да живет просто», вместо запрещения вступать в брак в православной церкви и совета жить безбрачно, но девственно, видеть разрешение на блуд, значит предполагать, что расстриженный протопоп вместе с священством потерял и царя в голове, так как прежде расстрижения Аввакум, как известно, и сам был строгий девственник и других, по его бесцеремонному выражению, «унимал от блудни», – даже с опасностью жизни55. Наконец, самым убедительным доказательством того, что беспоповцы обрекли себя на безбрачие по неимению священства, а не священство (православное) отвергли, чтобы в отсутствие совершителей брака найти для своей совести повод к развратной жизни, служат сочинения тех раскольников, которые после восстали против беспоповщинского девства и решились ввести у себя брак без благословения священника. Во всех этих сочинениях, как увидим после, проповедники безбрачия осуждаются не за принцип, во имя которого они установили всеобщее девство и который указывается один и единственный – отсутствие православного священства, а за следствия, к которым привело со временем беспоповщинское безбрачие и которые состояли в крайнем разврате всех, кто не мог вынести девственной жизни. A ведь нельзя не сознаться в том, что сами раскольники могут лучше знать истинные стремления своих собратий, чем посторонние исследователи раскола; хотя не можем не заметить, что до самого последнего времени и православные исследователи раскола смотрели на причины беспоповщинского безбрачия согласно с нами56.
Впрочем, указывая на неимение беспоповцами священства, как на причину установленного ими безбрачия, мы не отвергаем, что на такое решение ревнителей старины имели влияние и другие обстоятельства, в которых находился раскол в конце XVII века. Сознать, что не может быть более брака, беспоповцы могли очень естественно, когда увидели, что «дрeвлe-православные» священники, находившиеся в расколе, которые одни имели право совершать это таинство, перемерли; но заставить всех, принадлежавших к беспоповщинской секте, раскольников, а равно и переходивших в раскол из православия, принять безбрачие за неизменное правило для жизни, не в состоянии были бы никакие ревнители девства, если бы самые обстоятельства, в которых находился раскол, не располагали заблуждающих к такому образу жизни. Первым из таких обстоятельств было учение раскольников о наступлении последних времен мира и царствовании в нем антихриста. Известно, что еще первые расколоучители, видя мнимое истребление веры православной патриархом Никоном, приходили к вопросу, не последние ли настали времена, не приближается ли царство сына погибели? Так протопоп Аввакум, в негодовании на церковные преобразования, писал: «никониане из церкви все выбросили и жертву переменили, молитвы и пение, все на антихристово лице устроили. Чему быть? дети ево: отцу своему угладили путь. Аще и не пришел еще он, последний черт, но скоро уже будет: все уготовали предтечи его, и печатью людей бедных слепых перепечатали, тремя персты и развращенною ма лаксою»57. «Вся священная писания проидохом, писал тот же протопоп по поводу исправления книжного, ветхая и новая, а не обретохом нигде, что в последнее время исправят веру добре и обрящут истину. Несть тако. Но вси пророцы и апостоли Христовы и вси святии отцы вопиют, согласно истинному Христу своему учителю, яко в последняя времена восстанут лжехристи и лжеучители, и священная писания превратят и исказят, отступят от веры, и внесут ереси погибельные, и Христа Бога отметатися будут, и отеческия предания загладят, и по своей похоти начнут писати, и не будет службы святыя в олтарех, ни приношения. Яко вси уклонишася от Бога святого и лестцу веру яша. И даст им прескверный, вместо креста Спасителева, подобное свое знамение»58. Подобные же возгласы о наступлении последних времен мира и царства антихристова слышались и от других расколоучителей59. Напуганные страшными предсказаниями расколоучителей о приближении царства антихристова н кончины мира, ревнители старины делали даже разного рода вычисления, посредством которых хотели определить год наступления владычества сына погибели60. И хотя первые расколоучители, в успокоение своих учеников, писали: «а о последнем антихристе не блазнитеся. Еще он не бывал. Нынешния бояре его комнатные, ближния друзья, возятся яко беси, путь ему подстилают и имя Христово выгоняют. Да как вычистят везде, так Илия и Енох обличители прежде будут, потом антихрист во свое ему время»61; тем не менее простой народ, изстари привыкший видеть в каждом, более пли менее необыкновенном, событии признаки близкой кончины мира, почти с самого начала книжного исправления верил, что сын погибели уже воцарился. Так уже отцы московского собора 1666–7 года замечали в свое время, что «во многих от народа вниде мнение, яко ересьми многими и антихристовою скверною осквернены церкви и чины и таинства и последование церковное»62. Когда же на этом соборе, вопреки ожиданиям раскольников, что с падением Никона падут и его ереси, все церковные преобразования патриарха были одобрены, a на упорных ревнителей мнимой истинной веры была положена, анафема, раскольники еще более убедились, что погибло на Руси православие, что настало царство антихриста, что скоро загремит труба архангела и будет страшный суд Христов, а затем ы кончина мира. Убеждение это расколоучители старались поддержать в народе указанием на те самые книги, которые народ считал «богодухновенными» и которые теперь были признаны неправильными. Собирая вокруг себя кружки, они читали смущенному народу следующее место из книги о вере: «дети, последняя година есть, и якоже слышасте, яко антихрист грядет, н ныне антихристи мнози. О правде, яко много предотечев, но и сам уже близ есть по числу, еже о нем, 666: число бо человеческо есть антихристово. Кто весть, аще в сих летех, 1666 явственных предотечев его или того самого не укажет... По тысящном лете, егда 595-е дохождаше лето, явственное бысть отступление и прельщение нарицающихся юнитов от святыя восточные церкве к западному костелу. A по исполнении лет числа тысящи шести сот шестидесяти шести, не непотребно и наы от сит вин опасение имети, да не некое бы что зло пострадати, по преждереченных исполнения писания свидетельств: яко настоит день Христов, якоже рече Апостол, и несть ли быти готовым подобает, аще кто достигнет тех времен, на брань с самим диаволом»63. После таких чтений, в слушавшем народе, державшемся двуперстия и других вещей, осужденных собором 1666 года, не оставалось уже ни малейшего сомнения в том, что с этого именно года настало царство человека беззакония и что затем скоро последует и самая кончина мира. Когда же наступит страшный час всеобщего суда и кончины мира, спрашивали своих вождей раскольники, желая достойным образом приготовить себя к встрече грозного Судии? Дня и часа, когда придет Сын человеческий, нельзя знать никому, отвечали расколоучители, но год указать можно. Так как, по учению святых отцев, царство сына погибели будет продолжаться три с половиною года, a началось это царство с 1666 года, то в 1669 году кончина мира должна последовать неминуемо. И вот, в наступившем 1669 году, по всему пространству необъятной России, и в поморье64, и по всему поволжью65, и в отдаленной Сибири66, раскольники, оставив свои обычные занятия, бегут целыми семействами из домов в леса и пустыни и здесь собравшись толпами, постятся, молятся, приносят друг другу покаяние во грехах, приобщаются старинными дарами и, надев чистые рубахи и саваны, простившись с земным миром, ложатся в заранее приготовленные долбленые гробы и, лежа в них, в ожидании трубы архангела, поют заунывным напевом:
Древян гроб сосновый
Ради меня строен.
В нем буду лежати,
Трубна гласа ждати.
Ангели вострубят,
Из гробов возбудят.
Я хотя и грешен,
Пойду к Богу на суд.
К Судье две дороги,
Широкия, долги;
Одна-то дорога
Во царство небесно, –
Другая дорога
В тьму кромешну.
Особенно же громко раздавались эти и подобные песни по ночам, так как по сохранившемуся доселе в народе мнению, кончина мира последует не иначе, как ночью, и именно – или в ночь с субботы на воскресенье пред масленицей, – в это воскресенье в старину в Москве, в Успенском соборе, совершали особый обряд страшного суда, – или в ночь на Троицын день67.
Но тогда как одни из раскольников, напуганные мыслью о близкой кончине мира, ежеминутно в страхе и трепете ожидали, что вот-вот земля потрясется, камни распадутся, солнце и луна померкнут, звезды, как дождь, посыплются на землю, и потекут реки огненные и пожрут всю тварь земнородную, – другие, более рьяные и фанатичные, не ожидая страшной кончины мира, шли добровольно на костер и сожигались с женами и детьми, чтобы избежать мук мнимого антихриста и перейти в вечность с чистою, непорочною верою. «А иные ревнители закона, писал Аввакум, суть уразумеша лесть отступления, да не погибнут зле духом своим, собирающеся во дворы с женами и детьми и сожигахуся огнем своею волею»68. Миновали страшные ночи, в которые раскольники по преимуществу ожидали явления грозного Судии со тьмами ангелов, прошел и весь роковой 1669 год, а мир стоял по-прежнему, солнце обычным порядком восходило и заходило, дни по прежнему состояли из 24 часов69.
Казалось бы, обманутым в своих вычислениях и ожиданиях ревнителям старины нужно было отрезвиться после этого и понять свое заблуждение. К удивлению, история свидетельствует, что с окончанием 1669 года мысль раскольников об антихристе и близкой кончине мира не только не кончилась, но получила новое, еще большее развитие. «Нецыи глаголют, писал патриарх Иоаким в 1682 году, яко уже ныне антихрист в мире, друзии же глаголют, яко уже и царствует, инии глаголют, яко вскоре имать правоверных рабов мучити»70. Мало этого: даже те, кои прежде говорили, что антихрист еще не пришел, а только скоро будет, и указывали признаки, которые будут предварять наступление царства сына погибели, именно: явление в мир Илии и Еноха, – теперь стали проповедовать, что человек беззакония уже явился, хотя Илии и Еноха никто нигде не видал. Так протопоп Аввакум, писавший прежде, что «Илия и Енох обличители прежде будут, потом антихрист во свое ему время», к концу своей жизни стал говорить об антихристе, как очевидец: «я, братия моя, писал он в одном из посланий, видел антихриста, собаку бешенyю, право видел. Плоть у него вся смрад и зело дурна, огнем пышет изо рта, а из ноздрей и из ушей пламя смрадное исходит»71. Чтобы понять как Аввакум мог написать такую грубую ложь, нужно помнить, что первые расколоучители, под влиянием внешних бедствий, которые они переносили за свое упорство, под влиянием горьких, болезненных чувств, которые они испытывали при виде мнимого нарушения правой веры, действовали и писали не столько под руководством спокойной, обдуманной мысли, сколько по внушению своего ожесточенного, озлобленного сердца; а следствием этого было то, что внутреннее, душевное состояние их доходило иногда до крайней напряженности, до самых странных экстазов, до галлюцинаций, почти до умопомешательства – так, что мысль нередко представлялась им в живых образах и картинам воображения часто усвояли они образную действительность. Только таким душевным настроением и можно объяснить те явления, о которых рассказывает напр. Аввакум в своих сочинениях и которых будто бы он удостоился за свою твердость в вере72. Как бы впрочем ни было, только несомненно, что и после 1669 г. мысль о наступлении царства антихристова и скорой кончине мира не исчезла в расколе. Мало этого: явились люди, которые, на основании разных соображений и вычислений, снова стали указывать самый год начала царства сына погибели и затем – второго Христова пришествия. Так, один старец соловецкий, по имени Дионисий, говорил в 1674 году на допросе: «видел-де он в монастыре (Соловецком) y головщика y старца Матвея, а родом горожанина, который бывал y всемилостивого Спаса в дьячках, письмо его руки; а в том письме написано про пришествие Христово, что-де пришествие Христово будет в 199 (т. е. 1691) году»73. И многие раскольники, как видно из их сочинений, были несомненно убеждены, что с этого года настало по крайней мере царство антихриста. «Несомненно нам верить и прочим учение творить, писали в 1694 году новгородские раскольники, еже есть по грехом нашим в кончину века достигохом, в няже и антихрист царствует в мире ныне... и вся таинства истребил, и всякую святыню омрачил и свое новодействие восстановил»74. По выкладкам других выходило несколько иначе. Вспомнив, что книга о вере, на основании которой раскольники ждали кончины мира в 1669 г., начинает свое пророчественное летосчисление с года Рождества Христова, между тем как сатана был связан па тысячу лет в день воскресения Спасителя, раскольники пришли к мысли, что для определения времени явления в мир антихриста нужно к 1666 году, указываемому писателем книги о вере, приложить 33,5 года – время земной жизни Иисуса Христа, и на основании такого расчета стали утверждать, что сын погибели придет в 1699 году75. Наконец, явились такие личности, которые, на основании седмеричного числа различных предметов, о которых говорится в св. Писании, и числа, находящегося в раскольническом чтении имени Спасителя т. е. 210, полагали, что царство антихриста наступит чрез 7000 лет с прибавлением к этому числу 210, т. е. в 1702 году76. Этот последний срок, среди начавшихся реформ великого преобразователя, казавшихся большинству неправославными, антихристианскими, представлялся до того вероятным, что мысль о наступлении царства антихристова в начале XVIII века сделалась достоянием не только раскольников, но и многих из православных – так, что проповедь Талицкого слушалась с одинаковым вниманием и народом, и самыми высшими лицами из духовенства и бояр, и одинаково пугала и тех и других77. Среди таких-то обстоятельств раскол остается без иерархии и в беспоповщине начинается проповедь, что за неимением «православного священства» брака венчать некому и всем остается проводить жизнь девственную. Не трудно понять, после всего сказанного, как тяжелое бремя, налагавшееся этою суровою проповедью на всякого беспоповца, могло показаться легким ревнителям старины наэлектризованным мыслью о последних временах мира. Русский благочестивый человек издaвна, готовясь предстать на суд Божий, спешил разрывать все узы с грешным миром и облекался в иноческую одежду, нередко и в схиму78. Ужели же теперь, когда явился в мир человек беззакония, когда каждого истинного христианина ожидают одни только беды, и притом – такие, каких не видели люди от начала мира, когда особенное горе грозит непраздным и доящим, – ужели в такое страшное время думать об удовольствиях плоти, о радостях семейной жизни? Нет, не жена, из-за попечений о которой и в обыкновенное время не легко угодить Богу79, должна занимать человека в виду близкого пришествия страшного Судии, а спасение души, – спасение, к которому самый верный путь – отречение от мира. A потому не только те, кои еще не вступали в брак, должны проводить жизнь девственную, но и «имущие жены» обязаны вести себя, «яко не имущии, яко время сокращенно». И вот проповедь беспоповщинская о всеобщем девстве, которая в другое время, при других обстоятельствах, могла бы показаться, по меньшей мере, насилием, теперь, благодаря мысли о близкой кончине мира, является в глазах раскольников не больше, как благочестивым советом, не исполнить которого может разве только тот, кто не дорожит своим вечным спасением. И учители беспоповщинские, как видно из их сочинений требуя от своих учеников безбрачной жизни – вследствие невозможности заключать брак с благословения «православного» священника, никогда не упускали случая, для большей убедительности своих слов, указывать, между прочим, на последнее время мира, как на обстоятельство, которое могло ослаблять плотские движения в самых кипучих натурах. «Увещеваше же, пишется об иноке Корнилие в его житии, приходящия целомyдрcтвовати, прикладствуя апостоловы глаголы: время скращено есть прочее да имущия жены, яко не имуще будут». Новгородские беспоповцы, узаконяя на соборе 1694 года всеобщее безбрачие, ссылались между прочим и на то, что «ныне царствует в мире антихрист» и что, следовательно, венчаться в такое время пришлось бы не иначе, как только y «антихристовых попов», о чем страшно и подумать80. Мало этого: нашлись люди, которые, под влиянием мысли об антихристе, стали доказывать, будто, по писанию, в царство человека беззакония даже и не может быть браков – по самому порядку вещей, имеющему быть в это бедственное для христиан время81. Другим явлением, имевшим непосредственную связь с учением раскольников о близкой кончине мира, было то, что большая часть заблуждающих, обрекших себя на безбрачие, не ограничивалась одною этою жертвою в пользу своего спасения, но окончательно разрывала все связи с миром, бросала свои домы, оставляла имущество и, удалившись в пустыню, вступала в монашество. В житии инока Корнилия и в истории выговской пустыни есть множество сказаний о том, что удалявшиеся в выговскую пустынь раскольники принимали на себя иноческий чин. «Прихождаху к блаженному Корнилию, пишется между прочим в Житии, людие мнози и от мирских сел, и от градов всякого чина и возраста... Он же, яко чадолюбивый отец, вся приимаше... Крепко обаче приходящия первее испытоваше, аще желают древнее благочестие, до лет Никона патриарха содержащееся, хранити цело, и елицы обещавахуся, тыя прешедшия леты чрез покаяние приобщение сподобляше, младыя же зело потязоваше и потом крещаше, и всеусердно желающие спастися в иноческий образ облачаше». Подобное явление в среде раскольников, обрекших себя на безбрачие, яснее всяких рассуждений показывает, что беспоповцы, постановившие себе правилом вести девственную жизнь, решились на этот смелый шаг в начале не по неуважению к браку, не по склонности к развратной, ничем и никем нестесняемой, жизни, а под влиянием религиозной восторженности, возбужденной ожиданиями близкой кончины мира и видевшей в безбрачии более удобный путь к достойному приготовлению себя к встрече грозного и праведного Судии. Это, так сказать, внутренний мотив, благодаря которому жизнь первоначального беспоповщинского общества получила печать строгого аскетизма, иди, как выражаются сами раскольники, «жестокого жития», чуждого всяких мирских удовольствий.
Но было не мало и внешних обстоятельств, среди которых находился раскол в первую пору своей жизни и которые почти неизбежно вели ревнителей старины к жизни одинокой, холостой, безбрачной. К числу таких обстоятельств относится, главным образом, немиролюбивое отношение к расколу власти, как церковной, так и светской. Мы считаем несправедливыми уверения раскольников, будто еще с самого начала книжного исправления, начатого патриархом Никоном, церковная власть стада самыми разнообразными мерами гнать и преследовать всех, кто не соглашался покориться церковным преобразованиям, – будто еще при Никоне «всюду мучительства мечь обагрей кровию неповинною новых страстотерпцев видяшеся, всюду плачь, и вопль, и стонание, вся темницы во градех и в селех наполнишася христиан древняго держащится благочестия, везде чепи бряцаху, везде вериги звеняху, везде тряски и хомуты Никонову учению служаху, везде бичи и жезлие в крови исповеднической повсядневно омочахуся» вследствие чего будто бы «облияхуся вся грады кровию, утопаху в слезах села и веси, покрывахуся в плаче и стонании пустыни и дебри»82. Все подобные иеремиады раскольников слишком отзываются сочинительством и риторикой, чтобы им можно было поверить во всем безусловно. А истинная история показывает, что не только при Никоне, но и долго после него, масса раскольников жила спокойно, не подвергаясь никаким преследованиям. Если и терпели иногда за непринятие новопечатных книг, то только частные лица – первые расколоучители, бывшие справщиками книг при патриархе Иосифе, и другие вожди раскола, более видные по своему положению, например, настоятели монастырей, приходские священники и протопопы. Правда, уже московский собор 1666–7 года постановил, что «еретики и раскольники не токмо церковным наказанием имут наказатися, но и царским, сиречь градским законом и казнением»83; но это постановление, обрекавшее всех раскольников без различия на гражданские казни, долгое время, как свидетельствует история, оставалось без исполнения. Не говорим уже об епархиях, далеких от Москвы, – в самой Москве – центре тогдашнего управления церковного и гражданского – ревнители старины долго и после московского собора 1666–7 года жили тихо и мирно без всяких преследований за свои убеждения со стороны власти. Об этом засвидетельствовал собор 1681 года, бывший в Москве и заявивший, что до этого времени в самой Москве раскольники не только жили, но и свободно действовали в пользу своих убеждений, например, свободно продавали разные тетради, листы и столбцы, в которых излагалось раскольническое учение и которыми защитники старины старались совращать православных в раскол84; а когда начался (в 1682 г.) в Москве известный раскольнический бунт, оказались в столице православия целые тысячи народа, державшегося старины; самые вожди раскола разгуливали в это время по улицам Москвы свободно и беспрепятственно, уча народ стоять твердо за «древнее благочестие». Что же касается указания раскольников на осаду Соловецкого монастыря, то это – частный и притом единственный случай, когда власть простерла свое неблаговоление на целое общество людей, объявивших себя против преобразований патриарха Никона, и подвергла их за это всем неприятностям осадного положения. Но если несомненно, что раскольники в первую пору своей жизни пользовались относительною свободою, то с другой стороны выше всякого сомнения и то, что вскоре после так называемого стрелецкого раскольничьего бунта положение их сделалось более, чем тяжелым. В 1684 году, в правление той самой Софьи Алексеевны, которая для того, чтобы сделаться правительницею государства, обращалась за помощью к стрельцам-раскольникам и не только позволяла, но даже приказывала им совершать в Москве всевозможные бесчинства: грабить домы, убивать бояр – приверженцев партии Нарышкиных и проч., явилось против раскола постановление, узаконявшее пытки для приобретения дознания от оговоренных в расколе и огненную смерть для тех, которые «покорения св. церкви не принесут», – узаконение, подвергавшее «жестокому наказанию» кнутом тех православных, которые держали у себя раскольников и не доносили о них, – осуждавшее «на смерть без всякого милосердия» перекрещивателей, хотя бы они раскаялись, «церкви Божией покорение принесли и отца духовного принять и св. тайн причаститися желали истинно», – подвергавшее кнуту всех, перекрещивавшихся у раскольников, даже и в том случае, если «они в том учнут винитися без всякия противности», – осуждавшее на кнут даже тех раскольников, которые «от неразумия или в малых летах стояли в упрямстве в новоисправленных книгах», т. е., которых вся вина состояла только в том, что они по недосмыслию не принимали новопечатных книг, – подвергавшее конфискации движимого и недвижимого имения и раскольников и тех, y кого они жили, и поручителей, которые ручались за них, – постановление, которым полагалось бить кнутом даже тех, кто доставлял раскольникам пищу, питье и проч., хотя бы эти благотворители сами и не держались раскола, и проч. и проч.85. Поражены были раскольники, узнав о таком распоряжении бывшей прежде милостивою к ним правительницы государства, и начали думать крепкую думу о том, что делать им теперь, когда новым указом содержание «древнего благочестия» запрещалось решительно и безусловно. Следствия этой думы известны. Те из раскольников, которые жили вблизи границ, на окраинах государства, не желая попасть на костер, или, по меньшей мере, испытать на своих спинах ударов кнута, оставляли любимое ими отечество и переходили за «рубеж», в надежде найти «ослабу древнему благочестно» в странах иноверных. «Таковому указу разгласившуся, говорится в одном раскольническом сочинении, ревнители древних преданий бегу яшася, по разным местам разсеяшася... видевше людие толику бурю гонения на них возстающа, обща вси совет положиша отъити в Польшу, и тако усоветоваша поидоша и поселишася во области пана Халецкого при реке Ветки... Гонению в великороссии на староверцы належащу, мнози, оставляюще своя отечества, течаху во оная на Ветке прославляемая места, изволяюще странствие, оземствоваше паче утешения своих мест со отступлением, и сицевыми народы пустая места и зверопаственная населяхуся, и вместо древес людей умножение показаса»86. Но не одна Польша населилась нашими раскольниками в это время; ревнители старины бежали и в другие страны: в Швецию, на Кавказ, в Пруссию, в Турцию и проч. «Здесь по крайней мере возведем окрест мысленнии очи свои, говорит сочинитель раскольнической церковной истории и пробежим общим взглядом не токмо по российским пределам, но и по всей Европе, а частию и Азии, для чувствительного понятия и справедливого заключения о важности сего церковного преврата, чего не случалось в российской церкви даже в целом ее веке. Како из той божественной ограды столь разгнаны были словесные овцы, что исполнились ими и горы, и холмы, и непроходимыя дебри. Населились от веков незаселяемые отдаленные сибирские и кавказские горы, умножились российским народом области: Малороссийская, Белорусская, Польская и Бессарабская. Наделились тем же уделом в значительном числе целых обществ многие державы: Турция европейская и азиатская, Валахия, Молдавия, Австрия и Пруссия. И ce такое бесчисленное множество российского народа и многое число духовенства от иноческого и священнического чина единственно по причине невозможности внутрь России содержать древле церковных чинов и уставов, которое там запрещено было под жестоким притеснением и казнью, вынуждены были оставить всю приверженность свою к отечественной природ и искать прибежища и свободы веры в чужих пределах»87. Само собой понятно, что переселение раскольников за «рубеж» не могло не отзываться тяжелыми последствиями для их экономического бытa, или по выражению автора церковной истории, «коренного домохозяйства»; а это, в свою очередь не могло не иметь влияния и на семейный быт переселенцев. Оставляя отечество, раскольники, естественно, должны были «лишатися домов и стяжаний», которыми владели в России, должны были на новых местах жительства обзаводиться снова хозяйством, а эти заботы для многих могли служить сильным препятствием к вступлению в брак; время ли думать об удовольствиях семейной жизни человеку, у которого нет ни кола, ни двора? Случалось при этом и то, что муж по ревности к «древнему благочестию» бежал за границу, а жена, как «слабейшая, не хотяще стяжания и дома лишитися», а может быть и по другим соображениям, к «новодогматствованию приступала» и тем приобретала право на спокойное пребывание в отечестве, и таким образом происходил разрыв семьи, – новый повод для многих оставаться вне брака.
Если же в жизни даже тех раскольников, которые бежали за границу и пользовались там относительною, а иногда и полною, свободою, было не мало такого, что удерживало заблуждающих от брачных связей, то что же сказать о тех ревнителях старины, которые по каким-либо обстоятельствам должны были оставаться в отечестве? Положение этих последних раскольников было таково, что семья вместо счастья и радостей могла приносить им одни только беды и несчастия. Вот краткий очерк тех явлений, которыми полна была жизнь раскольников, оставшихся в России, после издания указанного выше узаконения против заблуждающих. Одни из ревнителей старины более других слабые и малодушные, а может быть и более других сильные и фанатичные, не ожидая встречи с агентами правительства, собирались толпами и сожигались. «А елицы не могоша вышеписанных мук терпети, говорит историк выговской пустыни, мнози же и число превосходящий народи, вооружающеся верою, собирахуся, кому где возможно бяше. При нашествии мучителей и от них сожигахуся, a оныя от их наезду с оружием и с пушками, боящеся их мучительства, сами сожигахуся»88. «И до таковыя скорби доведе то лютое мучительство, говорится в другом раскольническом сочинении, яко хранящии древнее благочестие обоего пола людие, не могуще тех мучительных, жестоких и долговременных томлений понести, a скрытися от ищущих повсюду лютых гонителей ни в самых горах и вертепех, ни в непроходимых дебрех места не обретаху, и того ради принуждени бяху с малолетными отрочатами и с престарелыми и немощными родительми сбиратися в едину храмину и при наезде хотящих яти их для жестокого принуждения к новинам многих свирепых воинов сами себе огнем и дымом горцей смерти предаваху»89. Так в 1687 году раскольники в числе 27ОО человек сожглись в Палеостровском монастыре в том же монастыре в 1689 году сгорело до 500 раскольников. В 1693 году в деревне Строкиной (Новг. губ.) сгорело до 800 раскольников90. В истории выговской пустыни указывается весьма много подобных же случаев самосожигательства раскольников. Так в 1687 году дошли до живших в лесу с некоим Пименом раскольников слухи, что для поимки их посланы сыщики; раскольники, скрывшись у некоего «христолюбца», собрались «в большую храмину и около хором стену крепкую оградиша»; явились сыщики. «Видев же отец Пимен со своими собранными их лютое нападение, суровое свирепство, звериную наглость, в руки немилостивые вдатися трепетаху, да не како собранное его стадо в расхищение и попрание будет, скончашеся огнем благочестно и с ним к другой тысящи несколько народу»91. В 1689 году некто Иосиф собрал около себя толпу раскольников и при приближении сыщиков, опасаясь, чтобы кто-либо по малодушию не отпал от «древлеотеческого церковного благочестия», со «своим собранным народом благочестно по законех отеческих с пяти стами или с шестью огнем скончатися изволи»92. Неизвестно, в котором году, сожглось недалеко от Олонца около 1000 раскольников, близь Корельских Лопских сел – 480 человек, в Шуйском погосте – 25 раскольников, в селе Совдозерском 280 человек93; около 100 человек сгорело с неким Петром по прозванию Ошмарь94. Все указанные случаи самосожигательства раскольников происходили в северной России; но подобные же кровавые явления случались и в других местах, – в центре России. Так по свидетельству Розыска95, неизвестно, в каком году, крестьяне разных сел (Княгинин и Мурашкина) и деревень Ннжегородской губернии собрались в овин, причастились своим причacтием, связались «тонкими вервями по два и по три в снопы» и в таком виде сожглись. В 1709 году донесено было св. Дмитрию ростовскому иеромонахом Игнатием, что в его приходе (пошехонского уезда) «сожглося душ обоего пола и всякого возраста 1920, кроме иных окрестных сел и деревень, в коих бесчисленное множество народа пожгошася», – так, что «исполняшеся воздух от трупов сгорающих смрадной вони на многи дни»96. Вообще в следствие узаконения 1684 года, подвергавшего раскольников строгим преследованиям и смерти, y нас гибли тысячи народа. И притом огненная смерть считалась ревнителями мнимо древнего благочестия не единственным исходом из безвыходного положения, в которое поставлены были защитники старины распоряжением Софьи Алексеевны. Вывали случаи, что раскольники доводили себя до смерти намеренным голодом97, иные, при встрече с сыщиками, бросались в воду и утопали98 и проч. «Инии же, урвавшеся от кровоядных мучителей, в воде утопаху и ножем зарезовахуся и в разженную в доме своем пещь вривахуся, и кто как можаше, для сохранения древнего благочестия самоубийственно везде и всюду умираху»99. Трудно и даже невозможно определить в точности числа раскольников, так или иначе погибших в конце XVII и в самом начале XVIII века, в следствие строгого преследования властью ревнителей старины; но во всяком случае то несомненно, что число пострадавших было не мало100 и что в то время вообще никто из заблуждающих не мог считать себя спокойным и безопасным. А после этого нужно ли доказывать, что приверженцы «древнего благочестия» самым внешним положением своим почти невольно побуждались к исполнению учения о безбрачии, явившегося в расколе в следствие прекращения в нем законного священства? В истории выговской пустыни рассказывается следующий интересный случай, имеющий отношение к развиваемой нами мысли. В одной пустыне Каргопольского уезда жило не мало раскольников; дошел слух об этом до властей; послано было несколько сыщиков схватить раскольников и представить их в Каргополь; при приближении посланных раскольники заперлись в часовне и не сдавались; а так как число агентов власти было мало в сравнении с числом раскольников, то в настоящий раз все дело ограничилось только тем, что сыщики часовню оцепили караулом и послали известие об этом в Холмогоры с просьбою прислать подкрепление. Доколе шла эта переписка, доколе из Холмогор шли на помощь посланным «стрельцы со оружием воинским», времени прошло не мало, «яко близь полугодища», а раскольники между тем все сидели «в затворе». Наконец, прибывшие на место действия стрельцы, вместе с понятыми и Каргопольскими солдатами, обступили часовню, «хотяще всех живых взяти». Видя это, раскольники зажгли часовню «и от дыму падоша вси ниц и быша мертви». Солдаты бросились к часовне, пробили в стене отверстие и начали чрез него таскать крюками лежавших без чувств раскольников. Из вытащенных таким образом раскольников одни оказались задохшимися от дыму и совершенно мертвыми, другие были только в обмороке и скоро были приведены в чувство. Оставшиеся в живых после сами признались, что они «были не без искушения и грета в запоре», и вот в какие разглагольствия пускается автор истории выговской пустыни по поводу этого обстоятельства: «ах наше бедное житие и бесстрашие, седяще в запоре к смерти готовляхуся. а страсти плотские и диавол и плоть ратует: ибо внутрь никакой преграды не имелося, наперед не сделана; a тут и делать не из чего и хранити было невозможно, что вси люди стали молодыя, a жили в одном месте, в одной часовне и в одних келиях, а келей было близь часовни мало и в тех преград никаких не было, такоже и в часовни, а кои кельи были у овыих свои подале, и в те отходить не смели и свои не спускали для наезду гонителей, а тут теснота, житие и спание в одном месте; аще бы не Господь малыми людьми укреплял, и вси бы сдалися сами, того ради Бог и из огня отринул, что недостойны к смертному скончанию: и быша кии непорочны, тии и близь проломленного теста сгореша, а овыя сказали, на другой стороне быша, которые в грехопадении повинны, и от другой стены выволочены быша вон. Бог сие разбираше, а не человек. Веляше Бог готовым всем быти готовитися к смерти: готовых Бог приемлет и венчает, а не готовых с милостию своею еще и на покаяние оставляет. И выволоченных из часовни свезоша на Холмогоры, отдаша за караул п в допросах жестоких вси повинушася и сдашася, к новинам приведоша их, по своему обыкновению, и после распустиша»101. Из этого повествования ясно видно, как смотрели на чувственные удовольствия раскольники, обрекавшие себя на огненную смерть. Они видели в них неодолимое человеческими силами препятствие к получению мученического венца за веру, ради чего собственно и жертвовали жизнью доведенные до фанатизма гонениями ревнители старины, видели признак слабости в вере недостойный истинного христианина. А отсюда легко понять, какого сочувствия могла ожидать себе проповедь о безбрачии от подобных искателей мученичества; в безбрачии они видели не только дело необходимости, но и нравственный долг всякого, кто за веру готов был на всевозможные жертвы, даже на смерть.
Но не все же из раскольников, оставшихся в пределах отечества, сожигались, или умирали каким-либо другим образом, из опасения среди мучений отказаться, от древнего благочестия. На подобный отважный шаг, требующий особенного нравственного закала, или особенно устроенной организации, были способны только особенные личности. Что же оставалось делать большинству, массе заблуждающих, которая, не желая расстаться с любимою стариною, в то же время не имела ни малейшей охоты добровольно и преждевременно жертвовать для сохранения этой старины жизнью, хотя и не прочь была терпеть из-за этого разные невзгоды? Оставалось или защищать свои убеждения пред властью, преследовавшею эти убеждения, – силою, или, не надеясь на собственные средства, чтобы противостоять власти, – бежать от ней в леса и трущобы и там устроять религиозную жизнь на тех началах, против которых была объявлена правительством конца XVII века беспощадная война. Но очевидно, что первый: из указанных шагов был слишком рискованным, чтобы на него могли решиться многие. Правда, в конце XVII века главная сила власти заключалась в стрельцах, которые сами сочувствовали ревнителям мнимой старины, но надеяться на эту силу раскольники все-таки не могли много, так как стрельцы уже показали однажды, что за «вино и пиво» они готовы выдать власти «свою братию» с руками и головами. От того-то мы и видим, что тогда, как некоторые из раскольников, преследуемые правительством, группируются под руководством расколоучителей в шайки и с оружием в руках защищают пред властно свои верования, – большинство, не надеясь на свои силы и в то же время не имея возможности жить спокойно в городах и селах, бежит в леса непроходимые, в пустыни ненаселенные, – туда, где до того времени, быть может, не ступала и нога человеческая. «А котории хранящие древнее благочестие, говорит историк выговской пустыни после описания разных страданий, которым подвергались раскольники на основании узаконения 1684 года, – мук не могоша терпети и вышеписанным смертем предаватися, вси бегаху в непротодимыя пустыни, крыющеся от лютости нестерпимыя и гонения многомучительного, домы своя оставляюще»102. Нужно ли доказывать, что внешнее положение тех и других раскольников, т. е. как решавшихся силою отстаивать пред властью свои мнения, так и скрывавшихся от власти, было одинаково благоприятно развитию в массе заблуждающих учения о безбрачии и всеобщем девстве? В самом деле, представим себе напр. положение раскольников, которые, после разных переходов с места на место, засели наконец «в больших крепостях Тамбова и Козлова» – с целью отстоять в случае нужды «свою древнюю веру» силою. Вот известие об этом доходит до правительства; посылается приказ «тех воров переимать и пристанища их разорить и непослушников соборной п апостольской церкви и... царскому величеству казнить смертию». Отряд воинов в 1000 человек окружает захваченные раскольниками крепости; начинается битва, кончающаяся тем, что 500 раскольников не сдались тысяче казаков; это ободрило ревнителей старины, но на долго ли? Правительство, узнав об упорстве раскольников, шлет новое предписание донскому атаману – с приказанием по крайней мере «однолично тех воров переимать», если уже нельзя взять их всех вместе, a до этого благоприятного исхода дела – окружить пристанища раскольников караулом и «стеречь накрепко, чтоб к тем ворам ни с которые стороны хлебных и иных харчевых никаких запасов не пропустить», т. е. по просту: морили раскольников голодом. Разумеется, в конце концов, власть торжествовала, а раскольникам переловленным чинили казнь и наказание, если они не изъявляли желания быть «послушниками соборной и апостольской церкви и... царскому величеству»103. Если мы припомним тот исторический факт, что на Руси все общества, когда-либо составлявшиеся для преследования какой-либо трудной и опасной цели, первым условием для своих членов поставляли безженство, то согласимся, что раскольники, решавшиеся бороться с властью за свои убеждения, в виду указанных опасностей и почти неминуемой смерти, не только могли, но даже должны были бы сами прийти к мысли о безбрачии, если бы эта мысль не явилась в расколе еще прежде в следствие других, выше указанных нами, причин; потому что семья только увеличивала бы трудности их и без того не легкого положения, – мало того: могла даже вредно действовать на их энергию в борьбе с властью.
Положение раскольников, оставлявших города и села и скрывавшихся от преследований власти в лесах и пустынях, было несколько иное. Но и эти бездомовные скитальцы терпели такое горе и нужду, что мысль о семье никак не мирилась с их трудными обстоятельствами. Прежде всего, оставляя, из опасения попасть в руки власти, свои домы и имущества, раскольники, убегавшие в леса, делались чрез то совершенно нищими, которым не редко приходилось не иметь насущного куска хлеба и теплого, спокойного пристанища. Жизнь таких скитальцев была более, чем тяжела. Для пропитания себя они должны были расчищать лес, готовить для посева землю, при чем распахивали ее вместо сохи и бороны то «копоругою», то «мотыкою»104, т. е. самыми простыми и неудобными инструментами; но и этот нечеловеческий труд часто не вознаграждался; нередко мороз, «яко огнь», по выражению жития инока Корнилия, попадал землю, посеянный хлеб вымерзал недозрелый и бедные скитальцы принуждены были питаться сосновою и березовою корой, дубовыми желудями и разными травами105; и подобные неурожаи иногда продолжались несколько лет сряду. Чтобы укрыться от непогоды и холода, многие из раскольников-беглецов должны были, за неимением келий, жить в шалашах, брошенных рыболовами и звероловами, а нередко согревались при помощи только зажженных костров106, и так проводили некоторые целую зиму, – зиму северную, суровую. Так, по свидетельству историка выговской пустыни, провел первую, по выходе из отцовского дома, зиму Андрей Денисов, известный беспоповщинский писатель, вместе с спутником своим Иоанном Белоуховым: «в чащах леса скитающеся, говорит Иван Филипов, богорадное оно и самоозлобленное начинают житие; ни стены, ни покрова от зимния студени имуще, огненной точию приседяще нудии и от принесенных с собою потреб мало вкушающе»107. Более, чем странно, было бы думать подобным людям об удовольствиях семейной жизни, когда жизнь их не давала им ничего, кроме тяжких лишений и неустанного труда. «Одна голова – не бедна», говорит русская пословица, а женщина на Руси никогда не считалась хорошею помощницею в трудном деле. Далее: как ни тяжелы сами по себе голод и холод, которые терпели раскольники, скрывавшиеся в лесах от преследований власти, но с этими бичами бедного человечества могли еще отчасти бороться те из беглецов, у которых были сильные и здоровые руки и любовь к труду. Соединившись в артели, они могли дружным трудом и выстроить хижины для защиты себя от холода и выжать из земли, по крайней мере, столько хлеба, чтобы не умереть от голода. Но была в жизни беглецов другая тяжелая сторона, которой не могли победить уже никакие усилия человеческие. Это – постоянное опасение за целость своих потовых, кровавых трудов, и даже – за безопасность своей собственной личности. Оставляя свои родные пепелища и убегая в леса, раскольники надеялись таким образом скрыться от взоров власти, но это, однако же, не спасало беглецов. Лишь только исчезал из селения какой-либо ревнитель старины, как немедленно лица, преданные власти, давали знать об этом, куда следует; и вот начинались поиски за беглецом по лесным трущобам; не легкое было дело – отыскать убежавшего раскольника в лесах, тянувшихся нередко на целые сотни верст; но, не смотря на то, что ревнители старины старались выбирать для своего жительства самые отдаленные и глухие места, что они употребляли всевозможные предосторожности к тому, чтобы хижины их не были известны никому из православных, – сыщики часто нападали на следы обитателей лесных трущоб и, если не всегда успевали захватить их в свои руки, то, по крайней мере, всегда считали своим долгом истребит жилища защитников старта и забрать все приготовленные ими съестные припасы. В истории выговской пустыни указывается не мало подобных случаев. Так напр., говоря о некоем Виталие московском, историк замечает: «но злии гонители христиан тако его озлобиша, яко и келию его сожгоша и запасы у него ограбиша, он же от них убеже на лес»108. Неудивительно после этого, что напуганные сыщиками раскольники, лишенные крова и хлеба, отмораживали себе руки и ноги и по 8 дней проводили без пищи109; неудивительно также, что многие из беглецов, не ожидая нападения сыщиков, при первом известии о их приближении, сами бросали свои жилища, выстроенные с таким трудом, и уходили в болота и трясины в надежде, хотя здесь скрыться от рук, посланных властью. «И бысть в то время всем староверцем страх велий, говорит Иван Филипов, по поводу погони сыщиков за старцем Питиримом, и в то время Даниил Викулов с Устрецкого завода сестру свою с мужем Леонтием Баталовым и с детьми вывез с заводу, и бысть из заводу в след их погоня и сыск, и оной Даниил и с сестрою и зятем, не смеявше в Суземок ехати, ни в волостях жити, для погоны, и заехавши в Онежскую Кумсогубу и тамо по островам в пустых келиях ловецких и на лесу у нудей огненных весь пост скитахуся. А в Суземки бысть страх всем боящимся гонителей и всякому жителю пустынному бежащу от своея келии»110. А другие сами жгли свои кельи– «того ради, дабы слух прошел, яко бы людие гонимые сгореша»111. Но не всегда успети сыщиков ограничивались только тем, что они сожигали бедные хижины раскольников н забирали их убогое имущество. Выбирая для своих поисков большею частью осеннее время и глухую, темную ночь, они часто успевали ловить и самих раскольников. «И прислаша с Олонца начальника с солдаты, говорит сочинитель истории выговской пустыни об одном из таких случаев, и взяша к себе людей в помощь, знающих по лесу ходити, и шедше в выговскую пустыню к Тамбичь озеру во осень нощию, и поймаша соловецкого старца Германа да келейника его каргопольца Василия Быкова н келию разграбиша и сожгоша, а самих озлобиша и скованных послаша за крепким караулом в новгородский разряд»112. Таким образом к кочевой, трудовой, холодной и голодной жизни раскольников, скрывавшихся в лесах, часто присоединялись еще канцелярские допросы, никогда не кончавшиеся добром для пойманных раскольников, если только они не хотели изменить мнимо «древнему благочестию». A после этого становится понятным известие историка выговской пустыни, с которым согласны и православные писатели, что не только те из защитников старины, живших в лесах, которые были неженаты, даже и не мечтали об удовольствиях семейной жизни, а скорее принимали иночество и жили «жестоким житием», но и те, кои селились в лесах в одних кельях с женами, жили, «яко не имущие жен»113. К такому строгому, аскетическому целомудрию понуждала раскольников, – кроме невозможности, но не имению священства, заключать брак, – самая остановка их жизни. Людям, которые «днем обедали, а ужинать и не ведали что, многажды и без ужина жили», и часто вынуждены были питаться «соломянным хлебом»114, – которые при малейшей опасности со стороны агентов власти должны были переходить с места на место и прятаться в трясины и болота, хотя бы это было в дождливую осень, или в зимний холод, – которым, наконец, не сегодня – так завтра предстояло удовольствие попасть в руки судей и испытать на своей спине искусство заплечного мастера, – таким людям не до наслаждений супружеской жизни, если бы даже этими наслаждениями можно было пользоваться законным образом. Но «за рассыпанием руки людей освященных» законного брака для беспоповца не существовало, и, следовательно, отдаваясь влечению плоти, он должен был грешить – и притом в виду пытки и, может быть, самой смерти. На подобный шаг, разумеется, не могли решаться люди, у которых доставало твердости воли, для сохранения «истинной веры», терпеть все указанные нами невзгоды жизни и которые, по выражению историка выговской пустыни, были «в гонительных волнениях, – аки в нощи бурней и темной»115.
Наконец, не можем не поставить на вид еще одного обстоятельства из жизни раскольников, бежавших от преследований в лесные захолустья. Оставляя, из опасения попасть в руки правительства, места своего жительства, раскольники не редко вместе с домами и имуществом бросали на произвол судьбы и свою семью, не решавшуюся, или даже не могшую, по обстоятельствам, пуститься в неизвестное странствование. А от этого происходило то, что часто, без всякого наперед обдуманного намерения, единственно по требованию обстоятельств, совершался в среде раскольников разрыв семьи, и беглецы, помимо собственной воли, делались бесприютными, одинокими скитальцами. Что же оставалось делать подобным невольным «девственникам»? Обзаводиться семьей снова не позволили – и память о прежней семье, покинутой, но все еще дорогой сердцу, и голос совести, требовавший верности прежнему «закону», и, учение той веры, из-за которой одинокий скиталец расстался с женой и детьми, и наконец, та страшная неизвестность будущего, которая кошмаром давила каждого из подобных бездомовников. И вот, чтобы заглушить в себе самое воспоминание о прежних радостях и счастии, подобные личности начинали вести ту суровую жизнь, которая на языке писателя истории Выговской пустыни известна под именем «жестокого жития и которая способна была убивать всякую мысль об удовольствии; являлись таким образом в среде раскольников люди, которые своим жесточайшим подвижничеством, на какое способен незнающий нежности простой человек, возбуждали в толпе удивление и благоговение и за которыми толпа шла без оглядки, куда бы ни вели ее эти подвижники, хотя бы к самому строгому аскетизму.
Впрочем, независимо от указанных проповедников «сурового жития», учивших раскольников строгому воздержанию и целомудрию, так сказать, по необходимости вследствие тяжелых семейных испытаний, стояло в это время во главе заблуждающих не мало и других лиц, которые проповедовали своим клиентам необходимость девства, так сказать, по призванию, по принципу, – и авторитет которых во мнении ревнителей старины был выше всякого сомнения. Это – монашествующая братия, восставшая против церковных преобразований п. Никона и потом рассеявшаяся по всей необъятной России с проповедию о конечной погибели «истинной веры». Что бы кто ни говорил о причинах появления у нас раскола, а история свидетельствует неопровержимо, что, в начале раскола, первыми и главными проповедниками «древнего благочестия» были лица духовные, и между ними – монашествующие. Народ шел только в след за этими вожатаями. Факт не особенно приятный, если иметь в виду сословную честь, то и не до такой степени возмутительный, чтобы в объяснение его нельзя было представить самых серьезных оснований. Прежде всего – духовенство более всякого другого знало те многообразные формы, в которых выражалось у нас пред патриаршеством Никона православие и благочестие, а, следовательно, оно скорее всякого другого могло заметить перемену этих форм. Далее: признавая в течение целых десятков лет эти формы единственно правильными, духовенство по тому самому не могло не заявить протеста против перемены их; и в этом протесте справедливость требует видеть не одно неповиновение власти, – дело непохвальное, – но и искреннюю преданность той доктрине, представителем которой духовенство являлось в глазах общества, – черта, заслуживающая полного внимания. Наконец, сознавая свои обязанности в отношении к народу, духовенство не могло не заявить о новом порядке вещей и своим пасомым, а встретив в народе привязанность к прежнему строю церковно-религиозной жизни – тому строю, в котором воспитали массы те же пастыри церкви, лица духовные должны были или сознаться пред пасомыми, что они сами не знали до последнего времени истины и учили других лжи, или, находя такое признание страшным не столько ддя человеческого самолюбия, сколько для пастырской совести, – должны были объявить народу, что вводимые патриархом реформы не истинны и таким образом – стать во главе защитников «древнего благочестия». История свидетельствует, что большинство современного Никону духовенства решилось на последний шаг, – шаг опасный, не обещавший сторонникам «древней веры» ничего хорошего, но, во всяком случае, шаг весьма естественный и даже не бесчестный, особенно если иметь в виду то обстоятельство, что духовенству не были объяснены надлежащим образом причины как исправления книг, так и изъятия из употребления книг старых116. Впрочем, долг справедливости требует сказать, что духовенство белое, объявив себя против церковных преобразований Никона, действовало в этом направлении, за исключением иосифовских справщиков, довольно уклончиво и пассивно. Не признавая распоряжений патриарха правильными, но в тоже время сознавая, что открытое неповиновение этим распоряжениям могло вызвать со стороны церковной власти строгие меры против непокорных, духовенство белое не противилось принятию новоисправленных книг; только, приняв их и положив в надежное место для хранения, оно продолжало совершать службу по книгам старопечатным – со всеми теми обрядовыми особенностями, против которых вооружался п. Никон117. Двоедушие – не похвальное; но оно объясняется самою обстановкой жизни белого духовенства. Привязанные к своим местам – насущным пропитанием, обремененные семьей, нередко многочисленной, приходские священники, по необходимости, должны были умерять свою ревность «к древнему благочестию» и действовать против нового порядка вещей с благоразумною осторожностью. Иначе им грозила опасность лишиться своего прихода и чрез то обречь себя и семью на голодное существование, a может быть, и на большие беды. В другом совершенно положении находилась лица духовные – монашествующие. Привыкшее к лишениям и нуждам всякого рода по самому образу своей жизни, не связанное с миром никакими сердечными узами, духовенство монашествующее могло смело восстать против мнимого нарушения истинной веры, зная, что ему нечего терять от немилости церковной власти, или вернее: с радостью готовое – к прежним подвигам жизни по вере присоединить новые подвиги страданий за веру. Так и было на самом деле. Не ограничиваясь открытым протестом против церковных преобразований в своих монастырях, многие из монахов, лишь только стали рассылаться по церквам новоисправленные книги, бросили свои обители и начали, по выражению п. Иоакима, «по мирских дворех волочитися»118 с проповедью о повреждении патриархом истинной веры119. Это странствование монашествующей братии по России с проповедью о неправильности новоисправленных книг усилилось еще более после московского собора 1666–7 года, из определений которого ревнители старины увидели, что не один п. Никон, но и прочии архипастыри русской церкви признали прежнюю церковную практику во многом неправильною, и – особенно после осады и взятия Соловецкого монастыря, когда приверженцы старого порядка вещей yбедились, что их не могут спасти от преследований власти ни крепкие стены, ни «пушечки – галаночки». По словам Денисова, по прибытии к Соловецкому монастырю Игнатия Волохова, обитатели монастыря «собираются вси в соборную келью и советуют крепкодушным мужем во обители пребывати, немощным же и страшливым сердцам к брани на брег морский отъехати». И хотя раскольничий историограф здесь же замечает, что «сему совету во уши всех братий возвестившуся, малы нецыи от инок и белец на брег изыти восхотеша»120, но это, очевидно, пристрастное известие Денисов сам же опровергает, говоря в конце своей истории следующее: «егда воинство осадити и разорити киновию готовяшеся, тогда отец киновийских общесоборным советом мнози на брег моря отъехавше иноцы и бельцы, по пустыням поселившеся»121. История же свидетельствует, что в числе выходцев из Соловецкого монастыря были и «многострадальный Епифаний», и «дивный отец Савватий», и «диакон и экклесиарх бывый киновии Игнагий», и «смиренномудрый и крепкий Герман», и «Иосиф, глаголемый сухой», и «Евфимий дивный», и «дивние пустынножителе, Павел священно-инок, Серапион диакон и Логин слуга», и «Геннадий, глаголемый Качалов» и множество других лиц122. Нет сомнения, что после грозы, разразившейся над Соловецкою обители, монахи и других монастырей, не считая себя безопасными в свои обителях, оставляли места своего жительства и начинали бродить по России. По крайней мере, царь Феодор Алексеевич жаловался отцам собора 1681 года, что «многие монахи отходят от монастырей своиx», что, странствуя по разным местам, они «церковное пение отправляют не по исправным книгам», что «люди», которые встречаются с ними, «имеют их за страдальцев» и что «от того урастает на святую церковь противление»123. На долю Поморья, где образовался первый и главный беспоповщинский толк, пришлось особенно много учителей раскола из выходцев – монахов. Пустынная и лесистая местность этого края была причиной того, что сюда бежали монахи не только из ближайших монастырей, но и из самых отдаленных обителей. Главную же роль здесь играли выходцы Соловецкого монастыря – так, что, по словам самих раскольников, известная выговская пустыня была ни что иное, как «малая речка, истекшая от источника великого, Соловецкия преподобных отец и мирских молитвенников Зосимы и Савватия обители»124.
Что же делали и чему учили эти новые учители старой, как говорили они, веры? «Прочии отец соловецких, говорит Денисов после поименного перечисления разных выходцев обители, они во время разорения по странам российским во оземствия, ови же прежде исшедше, странствованием благочестивне рассеяшася, и идеже аще во градех и весех, аще в пустынех, скитех и оттождении житие стяжавше, добродетельными исправленьми многи на стези древле благочестивых церковных законов навратиша, многи на спасительное житие наставиша»125. Из этих слов видно, что монахи, уходившие из своих монастырей вследствие недовольства церковными преобразованиями, поставляли себе задачей не только утверждать народ в хранении «древлеблагочестивых церковных зако нов», т. е. всех тех обрядовых особенностей, которые были изменены Никоном, но и учить его «спасительному житию». «Навращая массы на стези древлеблагочестивых церковных законов» учители–монахи не вводили в систему раскольнических верований ничего нового сравнительно с тем, чему учили своих прихожан и приходские священники, ставшие на стороне раскола. Но «наставляя слушателей на спасительное житие» они, по самому складу своих понятий о благочестии, не могли не вдаться и действительно вдались в крайность. Привыкши к своему монастырскому образу жизни, считая этот образ жизни единственно правильным и спасительным, учители раскольнические из монахов хотели и жизнь мирян, слушавших и принимавших их учение, устроить тоже на началах монастырских, забывая, что рекомендуемый ими путь пригоден только для избранных. Всего больше, как известно, это стремление раскольников–монахов к проведению своих начал в жизнь масс раскольнических обнаружилось и осуществилось в устройстве так называемой выговской пустыни. Порядок жизни в этом первом и главном раскольническом ските был устроен, благодаря влиянию соловецких выходцев и монахов других монастырей, на началах чисто монастырских – так, что сами обитатели этого скита с гордостью говорили в свое время, что «общежитeльcтво их «начало прият и устроися от Соловецкия обители яко благословением, тако чином и уставом»126, что в частности выговское «общежительство чином и благословением соловецких отец вкоренено и священноигумена Досифея благословением насаждено, к сим же и староскитского отца Корнилия и прочих отец пустынных молитвами и благословением утверждено»127. Само собой понятно, что, отзывая всех к монастырскому образу жизни, учители раскольнические из монахов не могли не коснуться и той стороны из жизни мирян, которою последние всего менее походили на монастырских затворников, т. е. брачных связей их. Призывая «к спасительному житию» всех без различия, и мужчин и женщин, и холостых и женатых, расколоучители – монахи, под влиянием своего взгляда на брачное сожитие, как на дело, по меньшей мере, не чистое, не прежде принимали слушателей своих в число своих учеников, как взяв с них обет – вести на будущее время жизнь строго – девственную, и поэтому холостых и незамужних обязывали к всегдашнему безбрачию, а женатых «разводили на чистое житие». «К сему блаженному отцу, говорится в истории выговской пустыни об Игнатие, Соловецком выходце, мнози от благочестивых прицепившеся, моляху его с ним пребывати и предводительством его спасенным быти, еже и сотвори боголюбная она душа... и нача в сей пустыни общее житие не токмо по благословению отец соловецких, но и благословением игумена Досифея: бяше бо отец духовный, иже повеле ему женск пол особь в пустыни от братии зданием жилищ отделити и велием опаством целомудренное наблюдати житие; иже и велием опаством по священным писанием общежительные же и целомудренные уставы соблюдаше»128 начаша людие ко отцу Корнилию приходити, пишет историк выговской пустыни о другом расколоучителе–монахе, с градов и волостей от гонения, он же их учаше древлецерковное благочестие хранити, а от Никоновых новин бегати и удалятися, овых крещаше, а овых исповедаше, овых же постригаше, и наказуя их и уча к пустынному терпению, всякую нужду терпети, чистоту телесную хранити, и веляше овым с Даниилом и Андреем жити, а овым в пустыни вселятися, где кто изволяше, по их желанию и прошению; токмо молодым людям веляше под началом жити и труды пустынные носити»129. Чтобы успешнее действовать на толпу, расколоучители–монахи, требуя от всех девственной жизни, прибегали нередко к разного рода выдумкам и анекдотам. Так инок Корнилий, по мысли и плану которого и устроилось выговское общежительство, обрекавшее всех на безбрачие130, обязывая своих учеников к девству и желая доказать им, что подвиг целомудрия – бремя не неудобоносимое, указывал им в пример, между прочим, самого себя, как такого человека, который выходил победителем плотских движений в самых трудных обстоятельствах. «Раз, рассказывал он, случилось мне заночевать у одной вдовы, красивой лицем и не старой возрастом. Она пустила меня, но сказала: хотя пущу ночевать, да спать тебе со мною. Я решился ночевать за крайней непогодой: дул сильный ветер со снегом. Лег я на место и уснул, хозяйка пришла и легла ко мне, понуждая на дело блудное. Я отсылал ее от себя и поучал о спасении души ее и едва успел уговорить ее, уверив, что крепости плотские на это дело не имам. Тогда бо ми еще средовечие имевшу и, яко во огни, в страсти сея горящу»131. Когда же ученики спрашивали Корнилия, как он достиг такой твердости в искушениях плоти, инок отвечал: «постом и воздержанием и чистым покаянием, мало ядый и неспанием томя себе... тако боряся, д;ндеже пятидесяти лет достиже, тогда и бесстрастия верх благодатию Божиею постиже»132. Или вот что напр. рассказывается в истории выговской пустыни по поводу постройки одним раскольником–беглецом, по имени Захарием, кельи – для себя и своего семейства, состоявшего из отца, матери и нескольких сестер Захарии. «Ей начинаемой здатися, необычно нечто и досточюдно случися, положившим убо им основание, или просте рещи, венец первый от четырех древес, или бревен, за еже четырем стенам келии быти умышленным, таже моту на бревна возложенну и второму начинаему полагатися венцу, бревна на местах своих полагавши не лежаху обычно, но паче обычая горе подъемляхуся, спону и препятие начатому творяще делу; и множицею полагавши множицею кроме рук от места взимахуся: таже делателем недоумением вкупе и печалию о бывающем ятым, дело до другого отложися дне; в другий же день объедающим им, вложи Бог во ум Захарии, еже двойную келию здати начати, т. е. посреде келии учинити стену, да пол–келии будет мужеску полу, пол же женску, чтоб лучше бревна ладилися и вверх не поднимaлиcя, и особь бы им со отцем жити, а матери особь с дочерьми своими; и сказа сие после обеда отцу своему и матери, и им всем сие угодно бысть; и пришедше на срубы, помолившеся Богу, и зачаша пятистенную келию и сени строити, положипша посреде бревна и начаша ладити. теже бревна скоро полaдишася, того дни не един венец сладиша, и нача им Бог поспешествовати, и тако скоро келию поcтaвиша, ако сами в удивишася, и глаголаше старец отец Захариев Caватий к Захарию: чицо, тако Богу угодно, понеже являет Бог, яко на сем месте двойное будет житие, мужескому полу особь, а женскому особь»133. На месте этой-то «необычно» устроенной кельи и воздвигнут был в последствии вымени выговский скит с особым помещением для мужчин и отдельным для женщин – для ограждения их целомудрия. Впрочем, строго говоря, Корнилию и другим проповедникам девственной жизни из монахов не за чем было прибегать к разного рода рассказам для убеждения слушателей в справедливости учения о всеобщем безбрачии. Авторитет этих выходцев из разных монастырей был так велик в глазах толпы, что она верила им на слово. Ведь это были, как выражался царь Феодор Алексеевич, «страдальцы» за веру, по мнению народа. Притом многие из них вышли на свет Божий из таких обителей, пред которыми народ благоговел; такова, между прочим, Соловецкая обитель, пользовавшаяся в глазах всего русского народа необыкновенным значением, считавшаяся училищем православия и благочестия, куда сама власть посылала учиться всех, кого находила не твердым в «христианской вере, истинном благочестии и иноческом чине»134, – нашим русским Иерусалимом, куда каждогодно стекались целые тысячи русских богомольцев. Наконец, по замечанию п. Иоакима, являлись пред народом «яко бы истинные христианы постниками великими сокровища и сребра нecтяжaтельными, хмельного пития не пиющими, мало спящими и много молящимися»135, т. е. самыми строгими аскетами, слову которых народ наш привык верить безусловно.
Вот те исторические данные, по которым и среди которых возникло и утвердилось в беспоповщинском расколе учение о всеобщем девстве. Прекращение в расколе священников старого, дониконовского поставления, а с ними – и таинств, было первой и главной причиной явления в нем учения о безбрачии. В следствие развившейся в расколе мысли о скорой кончине мира, это вынужденное и утвержденное на догматическом основании учение скоро получило в глазах заблуждающих значение потребности благочестивого чувства, потребности, которую ощущал в себе всякий, кто дорожил спасением. Бедственное состояние раскольников, начавшееся вслед за изданием в 1684 году строгого указа против ревнителей старины, было причиной того, что даже и те из раскольников, которые прежде вступили в брак, теперь находили неудобным продолжать супружеские отношения. Расколоучители-монахи довершили остальное. По пристрастию ли к началам собственной жизни, или по непониманию истинного значения в деле спасения жизни брачной, только они постарались и сумели свой односторонний взгляд на девство и семью – передать и своим слушателям. Таким образом, очевидно, безбрачие установилось в расколе не в порицание брака, – а как дело печальной необходимости, вызванное теми обстоятельствами, в которых находился раскол к концу XVII столетия.
Семейная жизнь
© Copyright: Кириллл Кожурин, 2026
Свидетельство о публикации №226080700474
Свидетельство о публикации №226080700474
Рецензии