Солнце на босых ступнях. Гл. 10. Кровь хартута

Глава 10. Кровь хартута и шайтанская беготня

Ночь проходит оглушительно тихой. Утреннее солнце бьёт сквозь листву «вонючки» так ярко, что кажется, вчерашнего позора никогда не было.

Место нашей встречи, как всегда, — у бассейна под старым деревом. Мы собираемся и всей гурьбой двигаемся к райсовету. В отличие от неприступного серого здания райкома (того самого, где растут абрикосы), которое стоит напротив и внушает нам священный трепет, двери райсовета всегда распахнуты настежь. Сюда можно попасть в любое время и в любой день недели — территория живёт по законам южного гостеприимства.

Мы входим с залитой солнцем улицы в прохладную арку и попадаем прямиком во внутренний восточный двор. Высокие стрельчатые окна, массивные каменные наличники и толстые стены выдают в здании типичный купеческий дом конца XIX века. Советская власть просто реквизировала его, превратив частное владение в государственное учреждение. Здесь царит полумрак и густая прохлада, которая не уходит даже в самый знойный полдень.

Сторожа нас никогда не гонят. Между нами существует негласный договор: мы не шумим — нас не гонят. Во дворе стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и глухими шлепками падающих о землю ягод. Ведём себя тише воды, ниже травы: не ломаем ветки, не топчем клумбы. Дышим вполголоса, боясь спугнуть эту прохладу.

Позже я понимаю природу такой свободы. Дело вовсе не в красоте этих стен. Просто это закрытый периметр внутреннего двора. Сюда нет доступа случайным прохожим с улицы, некому пожаловаться или сделать замечание.

Это наш личный рай.

Если смотреть на план двора, здесь всё рядом: здание самого райсовета, библиотека, собес и наш маленький зимний кинотеатр под крышей. Но для нас весь этот пятачок был затерянным раем. Наш личный тенистый сад, укрывающий от палящего апшеронского зноя, и главное сокровище — раскидистое дерево хартут. Я уверена, что наше южное чудо — хартут — растёт только у нас, в Азербайджане.

Забираемся на его узловатые ветви и лакомимся спелыми ягодами. Сорвать их целыми считается высшим пилотажем: спелый чёрный хартут невероятно нежен. Он тает во рту, оставляя на языке кислую приторность. Малейшее неловкое движение превращает хартут в багровую лужицу. Тёмный сок стекает по рукам прямо до подмышек, предательски пробирается за пазуху, застревает под ногтями и намертво въедается в кожу.
«Настоящая кровь, — думаю я, слизывая каплю с пальца».

— Ай, позырь, все руки лиловые!   — смеётся Халидка, растопыривая пальцы. — Мамка меня убьёт.
Толян молча тянется к соседней ветке, срывает маленький твёрдый плодик, даже не чёрный, а бледно-зелёный, и суёт ей:
— На вот, потри. Зелёный хартут сам себя отмоет. И тебя заодно.

Мы тут же начинаем тереть липкие ладони кислыми зелёными ягодами, оставляя на коже белесые разводы вперемешку с фиолетовым соком. Отмыться дочиста невозможно ещё несколько дней, да мы к этому и не стремимся — эти фиолетовые разводы — почётная метка настоящего бакинского лета.

Набрав полные банки спелого хартута, мы выдвигаемся домой. Обычно шли направо, вдоль улицы, и привычно перебегали дорогу не там, где положено. Но сегодня хочется другого: в скверик напротив райсполкома — просто посидеть, отдышаться и дать сердцу перестать колотиться после всех этих прыжков и лазаний по дереву.

Мы с хохотом срываемся с места, перебегаем дорогу и плюхаемся на тёплые деревянные сиденья. Банки с хартутом ставим под скамейку, чтобы они не разбились. Отдышавшись, начинаем играть в города. Хураманка тут же застревает на букве «Ы» после Сум.

— Да нет такого города! — фыркает Халидка.
— Есть - да! — возмущается Хураманка.
— Ну… ну…

Пока все смеются и делают вид, что напряжённо думают, Толян, которому надоело сидеть, встаёт и пробует ногой бордюр клумбы. Раз — и прыгнул на соседний. Потом обратно. Валерка тут же повторяет. Халидка толкает Валерку в плечо: «Эй, не прыгай!» — и тут же сама спрыгивает, чтобы успеть его поймать.

И вот уже мы все сталкиваем друг друга с бордюров: кто первый коснётся земли, тот и водящий. Игра в города уже никому не интересна. Все разом переключаются на «ловитки», и тут уж не до букв и городов. Так увлекаемся беготнёй, что выбегаем прямо на пешеходную часть и то и дело врезаемся в прохожих. Они недовольно бурчат, а мы только смеёмся.

Носимся по тротуару у райкома, визжим, толкаемся, ловим друг друга — и этот шум кажется нам самым правильным звуком на свете. Асфальт горячий даже сквозь подошвы, пыль липнет к коленкам, а остановиться никак не выходит.

И тут из ворот райкома вылетает сторож — седой, хмурый, с ключами на поясе.

— Ахмахи! Шайтан баласы! Опять шумите-муните?! — рявкнул он так, что мы все на секунду замерли, как стайка воробьёв.
— Сейчас милицию вызову! Здесь нельзя кричат! Здесь тихо быть!

Мы стояли, переглядываясь, и в этой тишине было слышно только, как где-то далеко гудит электричка. Потом Витька фыркнул, прикрыв рот ладонью, и мы снова сорвались с места, прихватив свои банки с хартутом, оглядываясь на сторожа, который стоял, уперев руки в бока, и смотрел нам вслед, будто сам не верил, что хоть на минуту смог нас утихомирить.

А сейчас я иногда думаю: жив ли ещё тот хартут в райсовете? Он тогда был мощным, старым, раскидистым — казалось, он простоит вечно, переживёт и свадьбы, и крики сторожей, и все наши летние дни. Но деревья срубают не только когда они старые. Срубают, когда они не вписываются в новый, очень ровный и очень пустой ландшафт. Когда вместо сада нужны каменные джунгли, где негде спрятаться от солнца.

Но пока я об этом вспоминаю, он стоит. Шершавая кора всё так же пахнет пылью и солнцем. Сок хартута въелся в наши ладони навсегда.