Солнце на босых ступнях. Гл. 11. Кровь хартута

Рай — это не где-то там. Это когда дерево клонится к тебе само, и ты не знаешь, с какой ветки начать». (Восточная мудрость)

* * *

Глава 10. Кровь хартута и шайтанская беготня

Ночь прошла оглушительно тихой. Утреннее солнце бьёт сквозь листву «вонючки» так ярко, что кажется, вчерашнего позора никогда не было.

Место нашей встречи, как всегда, — у бассейна под старым деревом. Мы собираемся и всей гурьбой двигаемся к райсовету. В отличие от неприступного серого здания райкома (того самого, где растут абрикосы), которое стоит напротив и внушает нам священный трепет, двери райсовета всегда распахнуты настежь. Сюда можно попасть в любое время и в любой день недели — территория живёт по законам южного гостеприимства.

Мы входим с залитой солнцем улицы в каменный сквозной проём под домом — алакапа, традиционный бакинский проход, заложенный в толще здания, — и попадаем прямиком во внутренний восточный двор. Эхо наших шагов гулко отскакивает от влажных сводов. Сразу ударяет влажной прохладой и запахом старого, вбирающего в себя сырость камня. Высокие стрельчатые окна, массивные каменные наличники и толстые стены выдают типичный ханский усадебный дом конца XIX века. Здесь царит полумрак и густая прохлада, которая не уходит даже в самый знойный полдень.

Сторожа нас никогда не гонят. Между нами существует негласный договор: мы не шумим — нас не гонят. Во дворе стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и глухими шлепками падающих о землю ягод. Ведём себя тише воды, ниже травы: не ломаем ветки, не топчем клумбы. Дышим вполголоса, боясь спугнуть эту прохладу.

Позже я понимаю природу такой свободы. Дело вовсе не в красоте этих стен. Просто это закрытый периметр внутреннего двора. Сюда нет доступа случайным прохожим с улицы, некому пожаловаться или сделать замечание.

Это наш личный рай.

Забираемся на его узловатые ветви и лакомимся спелыми ягодами.

Здесь, в этом дворе, хартут — настоящий исполин. Его ягоды крупные, тяжёлые, размером почти с виноград «дамские пальчики». Они образуют гроздья, плотно облепляя ветки.

Сорвать его целым считается высшим пилотажем. Ягоду нужно подцепить и аккуратно оторвать от ножки, пропустив её между пальцами. Он невероятно нежен. Чуть сильнее сжал — и спелый хартут лопается прямо в руке, заливая кожу тёмным соком. Тёмный сок стекает по рукам прямо до подмышек, предательски пробирается за пазуху, застревает под ногтями и намертво въедается в кожу.

А вкус... М-м-м... Сладкий с кислинкой, тает во рту.

— Ай, позырь, все руки лиловые! — смеётся Халидка, растопыривая пальцы. — Мамка меня убьёт.

Толян молча тянется к соседней ветке, срывает маленький твёрдый плодик, даже не чёрный, а бледно-зелёный, и протягивает ей: — На вот, потри. Зелёный хартут сам себя отмоет. И тебя заодно.

Мы тут же начинаем тереть липкие ладони кислыми зелёными ягодами, оставляя на коже белесые разводы вперемешку с фиолетовым соком. Отмыться дочиста невозможно ещё несколько дней, да мы к этому и не стремимся — эти фиолетовые разводы — почётная метка настоящего бакинского лета.

Набрав полные банки спелого хартута, мы выдвигаемся домой. Обычно шли направо, вдоль улицы, и привычно перебегали дорогу не там, где положено. Но сегодня хочется другого: в скверик напротив райсполкома — просто посидеть, отдышаться и перевести дух после всех этих прыжков и лазаний по дереву.

Мы с хохотом срываемся с места. Под подошвами асфальт раскалён так, что, кажется, чуть ли не плавится: от него поднимается марево, и горячий воздух ложится на плечи лёгким покрывалом. Перебегаем дорогу прямо перед носом у старого «Запорожца», который еле ползёт, фыркая, как обиженный кот, — и плюхаемся на тёплые скамейки, ещё пахнущие нагретым за день деревом. Банки с хартутом ставим под них плотно, чтобы не укатились, если кто-то заденет: стекло тёплое от солнца и от тела, а внутри ягоды просто тёмно-красные, налитые соком.

Отдышавшись, начинаем играть в города. Хураманка тут же застревает на букве «Ы» после города Сумы. — Да нет такого города, говорю! — фыркает Халидка, закатывая глаза. — Есть! — выпаливает Хураманка, и на её щеках тут же появляются две глубокие ямочки, а улыбка растягивается до ушей. — Ну... ну... Ы... Ы... — она на секунду замирает, смешно наморщив нос, и запускает пальцы в свои густые, иссиня-чёрные волнистые волосы, будто пытаясь выудить застрявшее на языке название. Её огромные, темные глаза с густыми ресницами (будто подведенными карандашом) в этот момент кажутся ещё больше. — Ой, забыла! — и заливается тихим, счастливым смехом, потому что сама себя поймала.

Пока все изображают сосредоточенность, Толян, которому надоело сидеть, встаёт и пробует ногой бордюр клумбы. Раз — и он уже на соседней, чуть покачнувшись, тут же вытягивает руки, будто канатоходец. Валерка не выдерживает и тоже прыгает. Халидка толкает Валерку в плечо: «Эй, не прыгай, да!» — и тут же сама спрыгивает вслед за ним. И вот уже все мы скачем по бордюрам, стараясь столкнуть рядом стоящего. Условие простое: кто коснётся земли, тот водящий. Наскакавшись, переключаемся на «ловитки» — и тут уж не до букв и городов.

Пару раз едва не сбиваем прохожих — «Эй, бала, ты куда? Спокойнее, да!» — только и слышно вслед. Те руками машут да ворчат, а мы, не сбавляя ходу, проскакиваем мимо, будто нас и не было. В этой беготне и не замечаем, как перемещаемся к воротам райкома партии: визжим, толкаемся, ловим друг друга. Даже сквозь подошвы асфальт прожигает ступни. Пыль липнет к коленкам.

Из ворот вылетает седой сторож, гремя ключами. — Ахмахи! Шайтан баласы! Опять шумите-муните?! — рявкает он так, что мы все на секунду втыкаемся в землю. Стайка воробьев перед кошкой. — Милис позову! Тихо быт! Кричат нелзя! Кимя деирям? Я кому говорит?

Мы стоим, переглядываясь, и в этой тишине слышно только, как где-то далеко гудит электричка. Потом Витька фыркает, прикрыв рот ладонью, — и мы снова срываемся с места, прихватив банки с хартутом. Оглядываемся на сторожа: он всё ещё у ворот переминается с ноги на ногу, уперев руки в бока, и смотрит нам вслед, будто не верит, что смог от нас избавиться.

А сейчас я иногда думаю: жив ли ещё тот хартут в райсовете? Он тогда был мощным, старым, раскидистым — казалось, он простоит вечно, переживёт и свадьбы, и крики сторожей, и все наши летние дни. Но деревья срубают не только когда они старые. Срубают, когда они не вписываются в новый, очень ровный и очень пустой ландшафт. Когда вместо сада нужны каменные джунгли, где негде спрятаться от солнца.

Но пока я об этом вспоминаю, он стоит. Шершавая кора всё так же пахнет пылью и солнцем. Сок хартута въелся в наши ладони навсегда.

* * *               

История о том, как три ходки за деревянными рейками могут закончиться броском через плечо, балетным прыжком соперника и громким «И-го-го!»

* * *

Продолжение следует. Глава 12. Бег с препятствиями.

Источник: http://proza.ru/2026/08/09/186