Продолжение В Бутан! -отрывок 4

 Новая гостиница

На четвёртый день мы переехали.

Дорджи предупредил: «Мадам, следующая гостиница проще. Не та, что была». Я кивнула. Я была готова к «проще». Но не к  «настолько» проще.

Вместо стекла и кедра — белёные стены, тонкий матрас, окно с москитной сеткой, за которым гудели цикады. Пол — холодный кафель. Одеяло — тонкое, в цветочек, как у бабушки на даче. И одна подушка. Одна. Тонкая, плоская, жалкая, как блинчик.

Я легла. Полежала. Перевернула подушку другой стороной. Полежала ещё. Села.

И вспомнила ресторан. Вспомнила, как Пем стояла у двери. Вспомнила, как мне говорили «завтра», «не нужно», «правило». Вспомнила, как я три дня была тихая и удобная.

Хватит.

Подушка

Я встала. Надела тапочки. Вышла в коридор — длинный, тускло освещённый, с запахом сырости и благовоний. И закричала. Не громко, не истерично — просто ясно, твёрдо, на весь этаж:

— Дайте мне подушку!

Тишина. Цикады за окном. Где-то капала вода.

Я крикнула ещё раз. Громче.

— ПОДУШКУ!

Дверь в конце коридора скрипнула. Вышел мужчина — невысокий, в тёплой жилетке поверх рубашки, с заспанным лицом и седой щетиной. Хозяин. Я поняла это сразу: в нём было то спокойное, чуть растерянное достоинство человека, который сам меняет простыни и сам чинит кран.

Он посмотрел на меня. На мои босые ноги в тапочках. На моё лицо. И, кажется, всё понял без перевода.

Ушёл. Вернулся через две минуты. Нёс подушку — настоящую, пухлую, тугую, в белой наволочке. Протянул мне. И сказал на ломаном английском, с улыбкой:

— Sorry. One more?

— Two more, — сказала я.

Он рассмеялся. Принёс ещё две.

Друг

Его звали Угьен. И с той ночи он стал моим лучшим другом в Бутане.

Утром он принёс мне чай — не в номер, а сам, в руках, и сел напротив на кухне, где пахло дымом и жареным рисом. Мы говорили на смеси английского, жестов и смеха. Он показывал мне фотографии своих детей. Я показывала ему Москву на телефоне — он не верил, что у нас зимой минус тридцать.

— Минус тридцать?! — повторял он, качая головой. — Как вы жить?

— В подушках, — отвечала я.

Он хохотал. Хлопал себя по колену.

Вечером он звал меня на кухню, где его жена готовила эма датсе, и наливал мне ара — местную рисовую водку, мутную и тёплую. Пем сидела в углу и смотрела на нас с выражением человека, который наблюдает, как рушатся все инструкции.
Угьен сказал мне вечером, за чаем на кухне:

— Завтра. Четыре часа. Монастырь. Служба Падмасамбхавы. Раз в году, мадам.

Он повторил это три раза. Показал четыре пальца. Нарисовал цифру на клочке бумаги. Я кивнула. Легла. И не уснула.

Потому что боялась. Не гор, не темноты. Боялась проспать. Раз в году. И если не встану — всё. Ушло.

Я поставила будильник. И уснула, обложившись подушками, как гнездом

Я проснулась первая

В три двадцать я открыла глаза. Сама. Без будильника. Сердце колотилось, пора.

Оделась в темноте. Вышла в коридор. Тихо. Ни звука. Постучала к Пем. Тишина. Ещё раз. Ничего. Толкнула дверь — кровать заправлена, подушка не смята. Пем не ночевала здесь . Или не пришла. Неважно.

Я спустилась. У крыльца стоял Тензин. Один. Ключи в руке. Мотор урчит. Ни Дорджи. Ни Пем. Только Тензин, его белый зонтик на зеркале и чёрная машина в предрассветной тьме.

Мы поехали вдвоём.


Полотно

Я не знаю, как это описать. До сих пор не знаю. Прошло время, а я закрываю глаза — и оно стоит перед мной.

Мы поднялись по тропе. Двор монастыря был полон людей — сотни, может тысячи, — и все смотрели вверх. И я посмотрела.

Полотно. Танка.

Огромное. Размером с пятиэтажный дом. Оно опускалось сверху, со стены монастыря, медленно, тяжело, как занавес в театре, только вместо сцены — рассвет, вместо актёров — небо. Ткань была плотная, шитая, с вытканным изображением: лицо, руки, лотос, пламя. Краски горели в свете масляных ламп — золотой, красный, глубокий синий. И оно шло вниз, вниз, сантиметр за сантиметром, и когда нижний край коснулся земли, по толпе прокатился вздох. Не крик. Вздох. Единый.

И люди пошли. Под полотно. Один за другим. Пригибались, наклоняли головы, проходили под самой тканью, касаясь её макушками. Как под благословением. Как под ладонью.

Я стояла. Смотрела. Тензин тронул меня за плечо и сказал одно слово:

— Go.

И я пошла. Пригнулась. Шагнула. Ткань коснулась моих волос — тяжёлая, тёплая, пахнущая маслом и дымом. Я прошла под ней. Выпрямилась. И что-то во мне выдохнуло. Не разум. Что-то глубже.



Сверху

Иностранцев — нас было немного, человек десять — отвели на второй этаж. Деревянная галерея, перила, вид сверху. Мы стояли и смотрели вниз, на двор, как из ложи. Полотно уже висело во всю стену, и люди всё шли и шли под него, бесконечным ручейком.

А внизу, на утоптанной земле, начиналось другое.


Танцы

Они вышли из боковых ворот. Ряженые. В масках — огромных, ярких, с оскаленными пастями, с рогами, с третьим глазом на лбу. В парчовых халатах до земли, в сапогах с загнутыми носами. Двигались медленно, тяжело, будто в воде. Каждый шаг — выверен. Каждый поворот руки — жест. Не танец. Речь.Тело говорило то, что словами не скажешь.

Один кружился, раскинув руки, и полы халата взлетали, как крылья. Другой приседал, бил ладонью о землю, вскидывал голову. Третий стоял неподвижно, и только маска смотрела — пустыми, чёрными глазницами.

Каждый танец имел имя. Историю. Значение, уходящее на восемь веков назад, к Падмасамбхаве, к первому слову, сказанному в этой долине. Мне никто не переводил. Я не понимала. И не нужно было. Тело понимало само.

Я спустилась с галереи. Встала среди людей. Внизу было иначе: громче, ближе, пахло маслом и потом, земля гудела от топота. Маски проплывали в полуметре от меня. Одна посмотрела мне прямо в лицо. Я замерла. И пошла дальше.

Тензин стоял у стены. Ждал. Увидел меня и кивнул.

Мы поехали обратно. Пем так и не появилась.

А я сидела на заднем сиденье и смотрела, как светает. Как горы выходят из темноты, одна за другой. И думала: я проснулась первая. Я не проспала. Я прошла под полотном.

И этого мне хватит на всю жизнь.