Иллюзионист Эйзенхайм продолжение

Stephen Millhauser
Eisenheim the Illusionist (sequel)
Стивен Миллхаузер
Иллюзионист Эйзенхайм (продолжение)


Все сходились на том, что то был знак; и когда ясные воспоминания стёрлись, и будничная жизнь с её визитами к докторам, приглашениями на чашечку кофе и слухами о грядущей войне вернулась на круги своя, на души верующих снизошло тайное утешение — они знали, что Мастер благополучно покинул этот рассыпающийся мир и перешёл в неразрушимое царство тайны и мечты.

Но так думали далеко не все. Начальник Венского полицейского управления (нем. Polizeipr;sident) Вены, Вальтер Уль, несмотря на признание таланта Эйзенхайма, а быть может и благодаря этому признанию, считал его опасным для Австрийской Империи человеком. Поэтому им был издан циркуляр о розыске и задержании Эдварда Абрамовитца, именующего себя Эйзенхаймом и известного также как "Волшебник", "Фокусник", "Иллюзионист", "Маг", "Мастер". Помимо этого, всем полицейским чинам Вены были выданы цветные фотографические карточки Эйзенхайма, сделанные в "Эйзенхаймхаус" Артуром Бенда, учеником известного фотографа Никола Першайда, во время исполнения Мастером номера "Таинственное Апельсиновое Дерево". Неожиданно сторонником поисков исчезнувшего Мага и его наказания стал бургомистр Вены Карл Люгер. Люгер и организованная им Христианско-социальная партия препятствовали предоставлению избирательных прав на муниципальном уровне рабочему классу. С целью объединения голосов избирателей он высказывался против евреев, хотя они пользовались равными правами с остальными гражданами. Слухи возникающие вокруг выступлений фокусника, особенно, после его неудавшегося ареста и скандального исчезновения, побудили бургомистра показать своё враждебное отношение к Эйзенхайму, как яркому представителю своей национальности. И уж совсем ничего нет странного, что Волшебником заинтересовалось Эвиденцбюро (нем. Evidenzb;ro). Ведь начальник агентурного отделения разведывательного бюро генерального штаба, полковник Альфред Редль стремился внедрить в разведывательную практику передовые технические средства. Именно изобретателем таковых технических средств Редль считал Эйзенхайма. Он даже составил список "фокусов", разработанных и показанных Эйзенхаймом, для возможного применения их в разведывательной и контрразведывательной практике.

Несмотря на принятые полицией меры найти фокусника не удавалось долгие десять лет. Естественно, первоначальный пыл охотников за это время значительно угас. Грозные события, происходящие в Империи и во всём мире, отвлекли внимание венцев и они стали забывать о Волшебнике и чудесах, показанных им.  Революция 1905 года в России, англо-бурская война, гражданская война в Колумбии, русско-японская война, китайская революция, итало-турецкая война, мексиканская революция - всё это было интересно для подписчиков и читателей «Wiener Zeitung» или «Krone», но страшно далеко от них. Гораздо сильнее их волновали торговое соглашение с Германией; аннексия Боснии и Герцоговины; продление Договора о союзе между Германией, Австро-Венгрией и Италией; восстановление виноградников после нашествия филоксеры и результаты скаковых испытаний на ипподроме Фройденау. Quod vita est! Куда же исчез Волшебник Эйзенхайм? Предвидя то, что его будут искать по всей стране, Эйзенхайм решил найти убежище в Вене. Через много лет писатель Честертон в одном из своих рассказов раскроет этот приём Мастера: "Где умный человек прячет лист? В лесу. Если нет леса, он его сажает. И, если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес." (c)

Трёхэтажная вилла в Винервальд с мастерской-складом "волшебного" инвентаря и городская квартира в Бригиттенау были объявлены вымороченным имуществом и проданы с аукциона через полгода после последнего выступления фокусника на сцене "Эйзенхаймхауса". В октябре 1902 года в доме на Хайлигенштадтештрассе в квартире на третьем этаже появился новый хозяин, герр доктор Бауэр. Уже не молодой, но сохранивший юношескую подвижность, широкоплечий, среднего роста, всегда одет в безукоризненно пошитые сюртуки из шалона или казинета от "Gebr;der Mannheimer". Доктор Густав Бауэр был аккуратно пострижен. Тёмно-каштановые волосы на его голове, по моде, были гладко зачёсаны назад с ровным пробором сбоку. Верхнюю губу доктора Бауэра прикрывали, несколько обвисшие на кончиках, густые усы, Подбородок же был постоянно выбрит. Когда доктор Бауэр имел намерение выйти на улицу, то на лице его всегда обнаруживалось пенсне с синими стёклами, к оправе которого была прикреплена серебряная цепочка хитрого плетения с зажимом на другом своём конце, зацепленном под галстуком за пуговицу рубашки. Котелок на голове его всегда был слегка надвинут на лоб.  Доктор Бауэр не стал делать ремонт в приобретённой квартире, а зажил тихой и незаметной для окружающих жизнью. Выходя из дома, он обычно совершал прогулку по Хохер Маркт и Ам Хоф. Обедал он обычно в ресторане при "Грихенбайсль", но чаще наведывался в "Caf; Sacher". В 1907 году доктор Бауэр женился на симпатичной и жизнерадостной двадцатипятилетней девице Митци Розенталь и они зажили вместе. Эйзенхайм познакомился с Митци летом 1902 года. Ему нужно было обзавестись новым паспортом подданного Австро-Венгерской Империи. Сделать это было не просто, ибо фокусник Эйзенхайм исчез из Мира живущих. И пока он находился за завесой отделяющей этот Мир от Мира Иного, его не должны были обнаружить ни полиция, ни военное ведомство, ни городская власть.

Эйзенхайму помог случай. В семье одного из зрителей представлений Волшебника на сцене в "Эйзенхаймхаус", произошла трагедия - их трёхгодовалый ребёнок-мальчик (младший брат Митци) умер, заразившись ветряной оспой, перешедшей в тяжёлую форму. Несчастная мать после кончины сына находилась в угнетённом психическом состоянии. Узнав от супруга про способность Эйзенхайма вызывать духов умерших детей, её желание ещё раз увидеть своего мальчика переросло в страстную манию. Даже Митци не могла уговорить мать выйти из этого состояния. Супруг женщины неожиданно узнал Эйзенхайма в лицо, когда в "K&K Bier-Kanzlei" на Виндмюлле-гассетот, где он заливал спиртным семейное горе, сел за столик напротив, в ожидании своего Mass, Волшебник. Со слезами на глазах он рассказал Эйзенхайму о смерти сына, о страдании и безумных надеждах своей душевнобольной жены. Они вместе вышли из питейного заведения.
Эйзенхайм, усталый и бледный, положив ладони рук на колени, сидел на стуле в бывшей детской комнате, дверь в которую открыли впервые после смерти маленького Йоханна. Тяжёлые шторы на единственном высоком окне были задёрнуты. Комнату освещал только один настенный газовый светильник. Кроме Эйзенхайма в комнате находились ещё трое людей. Родители мальчика сидели на узком диване у стены, а Митци стояла у приоткрытой двери в гостиную.
Прошла половина часа, о чём известил гулкий звук, изданный напольными часами. В комнате царила неспокойная тишина: дыхание людей; едва слышное шипение выходящего газ в горелке светильника. Да с улицы, иногда, сквозь оконные стёкла и штору доносилось приглушённое цоканье лошадиных копыт и стук колёс фиакров.

Внезапно Эйзенхайм поднял правую руку и протянул её перед собой. Лицо его блестело от пота, на лбу пульсировала вена. Воздух перед его рукой сгустился сначала в серый туман, а уж из тумана появилась маленькая фигура в коричневого цвета вельветовых детской курточке и бриджах с чёрными широкими бантами ниже колен. Нежная кожа его лица словно светилась серебряным светом, идущим откуда-то издалека. Алые губы были полуоткрыты, являя за собой белую полоску, как бы исполненных из речных жемчужин зубов. Вьющиеся локоны русых волос опускались ему на плечи. В тонких пальцах рук его был зажата игрушка - небольшой плюшевый медвежонок с наполовину оторванной головой, пришитой грубыми чёрными нитками к туловищу. Мальчик медленно повернул голову в сторону сидящих на диване и на его лице появилась милая улыбка. -Гансль! -раздался вскрик матери мальчика. Она вскочила на ноги и протянув обе руки бросилась к своему умершему ребёнку. Но видение отступило на шаг, покачало головой и начало медленно исчезать в сгустившихся на его месте тенях.  -Я видела его! Ему там хорошо! -вскричала женщина рыдая.  Но то были уже слёзы не скорби, но надежды на обязательную встречу с тем, кого она так любит и сейчас, когда он там - за гранью, а она ещё здесь.

Муж женщины работал печатником в "Wien aus der kaiserlich- koniglichen Hof und Staatsdruckerei" -государственной типографии, печатающей бланки имперских паспортов. В знак благодарности, он похитил одну книжку гербовых, прошитых шёлковым плетёным шнуром листков, из которых состоит паспорт и передал его Эйзенхайму. Остальное, а именно, заполнение граф паспорта специальными чернилами, фотография владельца паспорта Густава Бауэра, заверяющие печати - было делом привычных к тонкой работе хорошим инструментом умелых рук Мастера. Последним штрихом, который он нанёс, была печать полицейской дирекции на марку достоинством в 30 геллеров, наклеенную в качестве уплаты государственного сбора.

Это были самые счастливые годы жизни Волшебника Эйзенхайма. Митци тоже была счастлива. Только для них двоих существовала прекрасная Вена на прекрасном голубом Дунае; вальсы Штрауса на открытой веранде "Wiener Stadtpark"; места в ложе Венского придворного оперного театра; прогулки по Дунаю на смешном колёсном пароходике «Stadt Wien» в Нуссдорф, Грайфенштайн или по Каналу. Конечно, их жизнь не состояла из одних прогулок и развлечений. Иногда Мастер надолго уединялся в своём кабинете, заперев его изнутри на ключ. Чем-то он был занят. В такие часы Митци старалась его не беспокоить - она рисовала прелестные акварели или вышивала теневой гладью, сидя в кресле, для лучшего освещения придвинутому поближе к окну.
 
Между тем, их обоих стало посещать ощущение надвигающейся тени. Мир вокруг них стремительно менялся. Казалось, что революция в далёкой России приоткрыла дверь в пылающее огнём горнило преисподней острых социальных и государственных  противоречий. Многонациональное "лоскутное одеяло" сшитое Габсбургами в Империю трещало по швам, раздираемое противоречивыми национальными интересами субгосударств её составляющих. Эйзенхайм принял решение об отъезде в Северо-Американские Соединённые Штаты, а именно в город Нью-Йорк. Ещё в 1903 году все оставшиеся после выступлений Эйзенхайма наличные деньги доктор Бауэр положил в банк "Zaugg und See", что на Банхоффштрассе в Цюрихе. В конце 1911 года он поручил швейцарским банкирам перевести эти деньги на счёт банка "Chase National Bank", за вычетом некоторой суммы, которую получил фунтами стерлингов наличными. Но их отъезд постоянно задерживался из-за нежелания Митци надолго расставаться с родителями.

Опять, и внезапно, всё изменил случай. В один из тёплых дней середины марта 1912 года Эйзенхайм посетил магазин Моргенштерна на Лихтенштайнштрассе 4. В магазине продавали изделия из стекла, деревянные рамки для картин, а с некоторых пор и картины неизвестных и малоизвестных художников. Бауэр купил здесь несколько акварелей для Митци, которая увлеклась этим видом живописи. Вот и в тот раз он присмотрел акварель "Blumen in einer Vase", подписанную неизвестным ему художником. Аккуратненький рисунок - на тёмно-коричневом неровном по окраске фоне была изображена простая ваза-цилиндр, похожая на обрезок гильзы от артиллерийского снаряда небольшого калибра. А вазе - несколько поникших веточек с блеклыми зеленоватыми листьями, гроздьями белых "снежных ягод" и красных ягод калины. Он уже расплачивался с девушкой-продавщицей, когда за его спиной звякнул колокольчик. Он обернулся. Дверь на улицу распахнулась и в магазин вошла странная пара - хорошо одетый мужчина в шляпе, с чёрной длинной бородой и густыми усами, и  небольшого роста, очень худой человек лет двадцати пяти. Одет он был в длинное не очень чистое пальто из под которого выглядывали широкие коротковатые штанины и давно нечищеные разношенные ботинки. На лице его имелась чёрная лохматая борода. Привлекали внимание его глаза, наполненные внутренней тревожностью, которые поблескивали из-под полей видавшего виды котелка. В хорошо одетом господине Эйзенхайм узнал, уже знакомого ему по нескольким случайным встречам в этом же магазине, пышущего жизнелюбием юриста доктора Йозефа Фейнгольда. Они раскланялись с Фейнгольдом и тот довольно небрежно представил ему своего спутника, как молодого художника, подвизавшегося на рисовании открыток, акварелей и картин.

Художник, осмотрел Эйзенхайма с ног о головы, внимательно вглядываясь в лицо, после чего невнятно назвал свою фамилию, которую Эйзенхайм тут же забыл. Впрочем, расплатившись за акварель, он немного постоял в магазине, наблюдая за тем, как Фейнгольд выбрал для покупки довольно милую, небольшую картину, написанную маслом с изображением небольшого домика одноэтажного бедного сельского домика на фоне темнеющих вдали горных вершин и синей глади озера с двумя белоснежными высокими парусами. Картина имела название "Haus am See". Покупка картины сопровождалась громогласно произнесёнными, назидательными фразами, обращёнными к молодому человеку. Из чего Эйзенхайм заключил, что картину Фейнгольд покупает не за её художественные достоинства, а из желания поддержать бедного художника. На лице последнего Эйзенхайм уловил странную смесь презрения и смущения.
Во время тирад Фейнгольда, художник искоса поглядывал на Эйзенхайма и тому показалось, что он хочет поскорее покинуть магазин.

На следующий день, обнаружив, что за окнами его дома следят, Эйзенхайм припомнил эту встречу. И в самом деле, этот неизвестный художник в своё время не пропустил ни одного представления Волшебника Эйзенхайма, стоя в проходах или в углу зала, прижатый к сцене толпой зрителей. В магазине он узнал Эйзенхайма. Если бы могли понять, в каких пропорциях и, самое главное, Кто, смешивает в человеке любовь с ненавистью, жажду жизни с жаждой смерти? О, если бы могли это понять... Так или иначе, сразу, как только самодовольный Фейнгольд вручил художнику деньги за купленную в качестве благотворительности картину, тот наскоро поблагодарил последнего и успел увидеть Эйзенхайма до того, как тот свернул за угол. Художник, стараясь держаться незаметнее, сопроводил Эйзенхайма до дверей его дома. После чего бегом поспешил в полицейское управление и известил Вальтера Уля о том, что Эйзенхайм нашёлся. Эта встреча послужила толчком к ряду необратимых трагических событий в жизни Волшебника Эйзенхайма. Художник же получил некоторую сумму из секретного фонда полиции города Вены.

Вальтер Уль приказал установить за домом Эйзенхайма постоянное наблюдение, после чего связался с  Альфредом Рёдлем, начальником разведывательного бюро генерального штаба. По согласовании действий, было решено арестовать Эйзенхайма. Казалось бы, чего проще? Ранним утром следующего, после встречи в магазине на Лихтенштайнштрассе 4, дня к дому Эйзенхайма подъехал грузовик Daimler-Marienfelde с брезентовым верхом над кузовом, из которого на брусчатку выпрыгнули вооружённые винтовками полицейские и окружили дом со всех сторон. Следом за грузовиком подкатил Mors 20HP Limousine Barker, в котором сидел Вальтер Уль с двумя вооружёнными револьверами полицейскими чинами в качестве охраны. К его двери подбежал один из сыщиков в гражданской одежде, который вёл наблюдение за домом всю ночь. Свистящим шёпотом он доложил начальнику, что никто из квартиры не выходил, до полуночи окна были освещены, за окнами были видны тени людей и в квартире играл патефон. Потом свет погас и всё затихло до рассвета. Уль отдал команду и сыщики, вместе с сопровождающей Уля охраной тихо, стараясь не стучать подошвами ботинок и сапог поднялись по лестнице к двери в квартиру Эйзенхайма. Вслед за ними поднялся и Уль. На звонки в дверь, а потом и на стук рукоятками сабель никто не отозвался. Дверь сломали и обыскали квартиру. Она была пуста. Дверь из кухни на чёрный ход была изнутри закрыта на засов. Был вызван трубочист, который спустился с крыши в дымоход камина, но кроме чёрных хлопьев сажи ничего обнаружено не было. Все вещи в квартире были тщательно досмотрены, почта перлюстрирована. Ничего того, что могло помочь в понимании произошедшего обнаружено не было. Вальтер Уль телефонировал в Эвиденцбюро и сообщил об очередной пропаже Эйзенхайма. Совместно с контрразведкой было принято решение известить по телеграфу пограничную стражу о задержании владельца паспорта Густава Бауэра с сопровождающими его лицами и багажом.

А в это время Эйзенхайм стоял у открытого окна купе и курил. Мимо локомотива и вагонов поезда проплывали пригороды Зальцбурга, граница осталась позади. Впереди были Германия, а потом Франция. В Мюнхене они с Митци вышли на перрон немного прогуляться. В газетном киоске Эйзенхайм выбрал свежие номера «Abendzeitung» и «V;lkischer Beobachter», а для Митци купил на лотке у торговки трогательный букетик маргариток. Они проезжали Аугсбург, Штутгарт, Страсбург, Мец... Французскую границу они миновали поздно ночью. Утром они остановились в Вердене. Оставалось всего несколько часов езды до Парижа. С Восточного вокзала они отправились на таксомоторе в крохотный отель «Merle» ("Чёрный дрозд"), недалеко от Репюблик.

Париж был особенно хорош в 1912 году. Пусть весь Мир катится в пропасть, а мы радуемся, пока мы живы! Так думали парижане той весной. Эйзенхайм и Митци просыпались рано утром с ощущением чего-то нового, что должно наступить в их жизни. Они завтракали на открытой веранде кафе по-соседству. Свежих круассанов с ломтиками масла, сыра, немного джема в хрустальной розетке, больших чашек кофе со сливками, цветка фиалки в горшочке на столе, рядом со свежим номером «Le Petit Parisien» вполне хватало для начала очередного счастливого дня в Париже. Когда суета парижских улиц, набережных, площадей слегка надоела Митци, она спросила у Эйзенхайма: -Когда? Эйзенхайму очень хотелось преподнести жене сюрприз, удивить её, а потому он уклонялся от ответа, увлекая Митци за собой то в Фонтенбло, то в Лувр, то на башню инженера Эйфеля. Сразу по приезду в Париж он купил два билета на утренний поезд до Шербура на 10 апреля. И вот, этот день настал. Рано утром они приехали на такси на вокзал Сент-Лазар и сели на поезд до Шербур-Октевиль. Минуя Руан, Бёзвиль и Кан к полудню поезд прибыл в Шербур. На площади у вокзала Эйзенхайм нанял такси до порта. Парохода ещё не было на рейде. В кассе Эйзенхайм приобрёл билеты II-го класса. Он мог бы позволить себе покупку билетов I-го класса, несмотря на их высокую стоимость, но он опасался привлечь к себе внимание. Тем более. что билеты I-го класса были именными. Не стоило сбрасывать со счетов интерес ведомства Вальтера Уля к его персоне.

Прибытие парохода задерживалось, но Эйзенхайм с Митци ни о чём не жалели, сидя на открытой веранде кафе, потягивая из бокалов тонкого стекла на высоких ножках терпкий кларет и любуясь видами на Пролив. Иногда Митци подходила к перилам террасы и кормила чаек кусочками багета. Солнце уже садилось далеко на западе, окрасив во все цвета золота и багрянца высокие редкие облака и береговой пейзаж, когда на горизонте появилась чёрная точка, которая по мере приближения приобретала гигантские размеры. Да, это и был гигант, невиданный ранее по всем своим измерениям океанский корабль, дерзко названный самонадеянными людьми «Titanic». Гора стали с четырьмя огромными, отклоненными назад трубами светло-коричневого цвета с кольцом чёрной краски, возникла посередине бухты. Надстройки «Титаника» были выкрашены в белый, их отделяла от черного корпуса широкая ярко-жёлтая полоса. Медленно миновав мол, корабль застопорил машины и бросил якорь на траверзе форта «Fort de l’Ouest». Небольшой пароходик-тендер переправил Эйзенхайма и Митци на огромный корабль, причалив к его правому борта, у дверей первого класса на палубе D. Пассажиры поднялись на его борт по длинному покачивающемуся при подъёме по ступеням трапу. На палубе они не спешили разойтись по своим каютам, а ещё около час наблюдали за погрузкой на борт багажа, огромных тюков и ящиков с продуктами, овощами, напитками, которых должно было хватить на то, чтобы накормить пассажиров по пути через океан.
В половине десятого «Титаник», сверкая огнями как рождественская ёлка, дал басовитый с надрывом гудок, который отразился от берегов Шербурской бухты, снялся с якоря и медленно исчез во мгле. Так Эйзенхайм навсегда "ушёл" от преследования со стороны Вальтера Уля. Но, от судьбы ещё никому не удавалось уйти. Не так ли?

Их каюта располагалась по правому борту лайнера (чувствуя его размеры и мощь, у них уже просто не могли называть его привычным словом пароход) на палубе Е. Каюта была большой четырёхместной. Они думали, что места будут пустовать только до Куинстауна. Утомившись от обилия впечатлений предыдущего дня и вечера они проспали прибытие и отплытие от берегов Ирландии. А когда проснулись, то обнаружили, что кроме них двоих в каюте никого не было и до самого Нью-Йорка она будет обиталищем только для них. Это было приятно, потому, что в каюте стояло две двухъярусных кровати, сделанных из красного дерева, покрытого лаком. Поскольку соседей у них не будет, то можно было занять нижнюю койку на второй кровати, куда и перебрался Эйзенхайм. В общем, в каюте было довольно уютно, в ней имелся туалетный столик, умывальник, диван и гардероб. Стены были обшиты деревянными панелями, покрашенными в белый цвет. Пол каюты был застелен толстым линолеумом. Впрочем, они не собирались находиться в каюте сверх на то необходимости, ведь на борту лайнера их ждали технические чудеса только начавшегося ХХ века. Они быстро совершили утренний туалет, переоделись для выхода и даже успели к окончанию обеда. Обеденный салон II класса располагался относительно недалеко от их каюты, на той же палубе D, но ближе к корме. Они вошли в помещение обитое дубовыми панелями с длинными обеденными столами и уселись в привинченные к полу вращающиеся кресла, обитые красной кожей. На обед в тот день им подали овощной суп, жареного цыплёнка с рисом, фруктовый десерт, орехи, сыр и кофе. Несколько дней ушло у них на исследование лайнера. Они побывали везде, куда был доступен вход пассажирам, купившим билет II класса. Они побывали почти на всех палубах, в курительных салонах, парикмахерской, ресторанах, кафе, Пальмовый Дворик, гимнастический зал и "холодную" комнату турецкой бани. Они поднимались и спускались по роскошным дубовым лестницам под стеклянными куполами... Но больше всего времени они проводили на прогулочной палубе. Погода установилась просто замечательная, солнце, лёгкие облака, сверкающая блёстками света поверхность океана. Они сидели в шезлонгах, укутавшись в пледы и подставив лица лучам весеннего солнца. Они смотрели как исчезает в волнах далеко за кормой кильватерный след. Они играли в сквош и серсо на палубе. Так прошло несколько дней. Вечером 14 апреля сильно похолодало. После ужина они с прогулочной палубы смотрели на океан. Ночь была безлунная и безветренная. Проносящаяся вдоль бортов поверхность воды походила чёрное стекло, в котором дрожали палубные огни и свет из иллюминаторов. В каюте перед они немного поговорили о том, о сём, не спеша разделись и легли спать. Их разбудили крики и топот ног в коридоре. Эйзенхайм проснулся первым, включил настенный ночник и посмотрел на часы. Стрелки показали половину первого ночи. Он разбудил Митци и они торопливо оделись. Уже надев пальто, стоя у двери, Эйзенхайм о чём-то вспомнил. Он открыл дверь гардероба и достал оттуда свой саквояж с документами и деньгами. После чего они оба выбежали в коридор по успевшему наклониться в сторону носа лайнера полу каюты.
Мы ничего больше не знаем. Возможно, в этот раз Волшебник действительно покинул этот рассыпающийся мир и исчез вместе со своей любимой Митци под чёрной водой там, где "встал холодной стеной арктический лёд;; (с). Возможно, им нашлось место в шлюпке № 13... или 5. И в час ночи они отплыли от борта "Титаника", чтобы дождаться, когда их подберёт команда пришедшей для спасения "Карпатии". Возможно, прибыв в Нью-Йорк, Волшебник Эйзенхайм превратился в Гарри Келлара? Уж очень номера исполняемые Келларом были похожи на номера Эйзенхайма... А может быть, он стал Гарри Гудини?