Забытая война. Гл. 4

Глава 4. Под чужим флагом

Представь себе Черневичи, осень 1915 года. Не ту, что была год назад, когда мужчины деревни уходили на сборный пункт в Ошмяну. А ту, что стала оккупированной.

Немцы пришли не с песнями и не с огнём. Они пришли с колоннами, усталыми, как и русские солдаты, которых они оттеснили. Пехота в серых шинелях, артиллерия на лошадиной тяге, офицеры на облитых грязью конях. Они остановились в Ошмянах, расквартировались в усадьбах, в школах, в церквях. А в деревни — Черневичи, Вишнево, соседние — прислали комендатуру. Небольшую: фельдфебель с тремя солдатами, переводчик — местный немец или поляк, иногда — еврей, знавший оба языка. И приказ: деревня должна кормить армию.

Жена Степана Марта осталась. Как и большинство женщин, чьи мужья ушли на фронт. Она не бежала — куда? На юг, где тоже голод, где нет крова, где чужие люди? Она осталась в избе, с дочерью Антониной, которой только исполнилось четыре года. Земля осталась. Скот — частично. Надежда — что муж жив, где-то там, за линией фронта, в русской шинели.

Новые порядки

Комендатура велела считать население. Каждый двор, каждую душу, каждую корову, каждую десятину. Составляли списки — аккуратно, по-немецки. Кто сколько может дать хлеба, мяса, яиц, молока, льна. Не спрашивали — приказывали. Продразвёрстка, только теперь не русская, а немецкая. Разница была в деталях: русские реквизировали грубо, с криком, с угрозами. Немцы — с документами, с расписками, с тем же итогом: деревня отдавала последнее.

Женщина, оставшаяся одна, пахала. Впервые в жизни — сама. Раньше была мужская работа: плуг, конь, тяжёлая борона. Теперь — или пахать самой, или голодать.
 
Соседки помогали, когда могли: община, которую Столыпин пытался разрушить, в оккупации вновь стала опорой. Переделы отменились — некому было переделять, мужей не было. Земля обрабатывалась тем, кто остался: женщины, старики, подростки.

Немецкие солдаты в деревне

Они приходили за хлебом. За водой. За теплом — зимой просились переночевать в сарае, в избе. Не все были жестокими. Многие — усталые, грязные, такие же крестьяне, как и те, у кого они стояли на пороге. Один мог дать ребёнку кусок сахара — лакомство, которого не видели годами. Другой мог ударить прикладом за медлительность. Третий — заплакать ночью в сарае, потому что ему тоже было страшно, и он тоже хотел домой, в Баварию или Пруссию, где жена и дети ждали письма, которое не приходило.

Жена Степана Марта училась жить с врагом за спиной. Прячет последний мешок овса в подполе. Зарывает серебряные ложки в огороде. Лжёт коменданту, что корова сдохла, — а корова стоит в чужом сарае, у соседки, которая тоже лжёт. Впервые в жизни она делает то, что раньше считалось грехом: обманывает власть. Но власть теперь — чужая, и обман — единственное оружие.

Письма, которые не доходили

Между оккупированной деревней и русским фронтом легла линия, через которую почта не ходила. Степан, где-то там, на своём участке фронта, не знает, жива ли жена, дом. Жена в Черневичах не знает, жив ли он и где он вообще. Иногда через контрабандистов, через пленных, через беженцев, пробивавшихся с той стороны, — доходили весточки. Кто-то видел в Ошмяне русского солдата. Кто-то слышал, что целый полк лёг в одном бою. Кто-то приносил слух — не подтверждённый, жуткий, — что на фронте под соседним городом не осталось живых.

Она не верила. Или верила, но молчала. Потому что если он мёртв — земля всё равно должна быть вспахана, ребёнок накормлен, зима пережита.

Оккупация тянулась. 1916 год. Новые приказы: трудовые повинности. Женщины и старики должны были работать на немецкие укрепления — таскать мешки с землёй, рубить лес для блиндажей, чинить дороги. За отказ — расстрел или сожжение двора. За медлительность — побои. За то, что спрятал хлеб — тюрьма в Ошмянах, о которой ходили страшные слухи.

Но деревня выживала. Как выживала веками — под татарами, под шведами, под поляками, под русскими. Пряча, терпя, пережидая. Жена Степана растила дочь Тоню. Может быть, скот у неё остался — один конь, одна корова. Может быть, она продала последнее серебро немецкому фельдфебелю за мешок картошки. Или не продала — и дочь плакала от голода.

Мы не знаем деталей. Но знаем контуры: белорусская деревня под оккупацией была оставлена на произвол судьбы. Москва думала о фронте. Берлин — о фронте. А Черневичи думали о том, как дожить до весны.

Весна 1917 года

Когда в Петрограде свергли царя, когда армия начала разваливаться, когда солдаты на фронте отказывались воевать — в оккупированной деревне об этом узнали с опозданием. Может быть, от немецкого офицера, который радостно сообщил: «Ваша революция. Теперь вы проиграли». Может быть, от беженца, который пробрался через линию фронта. Может быть, от русского пленного, которого гнали через деревню на работы.

Но для жены Степана революция означала одно: если армия разваливается, если солдаты идут домой — значит, он может вернуться. Если жив.

В следующей главе мы отправимся в дорогу. Увидим, как миллионы людей — женщины, дети, старики — покидали белорусские деревни, уходили на юг, вглубь России, в бесконечность. Кто-то из них, может быть, проходил мимо не одного госпиталя, где под шинелями лежали такие же, как Степан, ожидая весточки из дома. Кто-то — оставался в Черневичах, как жена Степана. А кто-то — погибал по дороге, от тифа, от голода, от того, что дорога оказалась длиннее, чем жизнь.


Продолжение следует…