Судьба

  Элеонора допила кружку еле подкрашенной заваркой воды и снова взглянула на стопку исписанных этой ночью листков: главы под номером семь, тринадцать и тридцать восемь вышли хорошими, всё остальное нуждалось в доработке.
  - Ну, когда же это закончится! – воскликнула женщина устало и, отбросив в сторону жгучее желание продолжить писать, наконец-то пошла на кухню перекусить.
  На кухне её ждало не меньшее разочарование: из еды в доме осталась только консервированная рыба с неразборчивым сроком годности и производства, засохшая булочка круглой формы, а также сыр плавленый в фольговой упаковке и чай в пакетиках, один из которых Элеонора мучила вот уже два дня кряду.
  Она снова вздохнула (на этот раз менее раздражённо), потёрла виски указательными пальцами и слегка обречённо взялась реанимировать булку над паром, благо электрический чайник ещё работал и мог в случае нужды выдать кипятку по требованию за каких-то пять минут минимум.
  - Нужно с этим что-нибудь сделать… – продолжала она разговаривать сама с собой, себя особо уже и не слушая. – Иначе!..
  Что именно и с чем ей нужно сделать, Элеонор так и не произнесла вслух, тем более не пояснила, что же будет иначе. Но её отчаянный, мрачно-решительный тон голоса производил впечатление невероятно большой угрозы, нависшей над её жизнью, всем нынешним существованием, и возможно, что даже миром в общем.
  На этом моменте женщина замерла, оставила чайник и полуспасённый хлеб в покое и разогнула свою давно затёкшую спину. Позвоночник, видимо, от долгого сидения за письменным столом издал несколько нестройных щелчков и затих, неохотно разливая по скованным мышцам ощущение облегчения и болезненного тепла. 
  Она, Элеонора Шерова, не остановилась на достигнутом и к удивлению весело шныряющих по полу карих усатых тараканов, пару раз присела, наклонилась вперёд и в бока тоже, а также (немыслимое дело!), пробежалась на месте.
  - Ещё чуть-чуть, и я сойду с ума! Да, да, сойду с ума и начну воспринимать это всерьёз! – бубнила она себе под нос, наконец-то заканчивая элементарную зарядку. После этого, словно вспомнив что-то, Элеонора поспешила в ванную комнату.
  В ванной, вечно не закрывающейся комнате (из-за сломанного шпингалета на старой, обшарпанной двери), стояла некогда белая ванна (теперь же её покрывали рыжеватые пятна и разводы из-за краски для волос, которой пользовалась её хозяйка и которую каждый раз смывала после собственноручной покраски под презрительно изогнутым краном). Также там висело небольшое зеркало ровно на уровне лица человека ростом 167 сантиметров, давая Элеоноре возможность рассмотреть себя во всех подробностях, начиная от почти плоской груди и заканчивая эпатажными огненно-рыжими кудрями на голове, стояла пластмассовая многоярусная стойка со всякой всячиной (гель для душа давно сменили на мыло, набор для депиляции лишних волос на теле – на мужской станок для бритья, а тканевые маски для лица – несколько пачек косметической глины, которую ей подарила какая-то из пишущих гостей). Присутствовала картонная коробка с грязным бельём, а также ведро с чистящими и моющими средствами, швабра и половая тряпка. Веник с совком находился в другом месте, в крошечной прихожей-тамбуре, где гости, да и она сама, оставляли верхнюю одежду и обувь.
  Она схватилась за всё сразу: подмела полы во всей квартире, перемыла их, протёрла пыль, разобрала неизвестно откуда и когда взявшиеся завалы из не менее неизвестно откуда и когда взявшихся вещей, открыла все форточки и окна (которые были на это способны), чтобы проветрить скопившиеся от проводимых квартирников запахи. Перемыла посуду и кухонную мебель (стол, три стула, газовую плиту и одинокий нагреватель), покупалась сама и после с больши;м удовольствием замочила целую ванную одежды для стирки.
  - О! – синие глаза Элеоноры распахнулись шире, и ресницы, чёрные, как некогда используемый для обогрева уголь, затрепетали в смущённом темпе. – Как я могла забыть!..
  С этими словами Элеонора снова вернулась к скудному завтраку, который чрезвычайно незаметно превратился в поздний ужин. И, недолго посомневавшись, походя туда-сюда и обратно по уже менее привлекательной для тараканов кухне, сняла с подоконника стационарный телефон и позвонила по номеру, который знала наизусть с самого раннего детства.
  В трубке долго ничего не было, как только знакомый щелчок превратился в жизнерадостный, почти родной, но иногда так сильно раздражающий голос:
  - Эллочка, здравствуй! Как твои успехи сегодня? Какие хорошие новости расскажешь? Я слышала, что твой роман «Три шага до смерти» очень хвалят и тебя в серьёз называют Великим писателем современности! Вот прямо так, с большой буквы – Великой! Представляешь?! – голос, говоривший это, искрился некой завистью, но такой не жгучей и не тёмной. – Конечно, мы все знаем, что ты, твои произведения – истинно бессмертны и переживут всех нас, вместе взятых! Уже сейчас молодёжь их зачитывает до дыр, и цитируют повсеместно! Как же можно не преклоняться перед такой глыбой?! Надеюсь, что сейчас ты готовишь к печати что-то новенькое? Я вот, пописываю свои женские романы, и вполне неплохо живу: уже машину и дачу купила, на отдых съездила, дочку в частную гимназию определила. Набираю обороты, в общем.
  Элеонора дёрнулась.
  - Лизок, всё это не так!.. – усилием воли подавив в себе желание высказаться на нецензурном русском, она, рыжеволосая обнажённая бестия (так как всё грязное, будь то одежда, постельное бельё или полотенце, было замочено как в ванной, так и в умывальнике, в ведре и двух тазиках), продолжила, закатывая глаза к потолку. – Это у тебя там, в культурной столице, некоторые так говорят, а здесь, в провинции, всё совсем по-другому. Многие знакомые мне люди – лицемерные мрази! Вокруг меня полно; мнимых доброжелателей и добреньких советчиков. Говорят одно, а делают другое! Меня здесь просто хотят похоронить, не иначе.
  Её повышенный голос сорвался, а Лизок – голос на том конце телефонного провода, чуть притух и вкрадчиво, куда менее задорно, чем раньше, поинтересовался:
  - Что случилось, Эллочка?
  - Я не звонила тебе не потому, что зазналась или что-то такое… Причина совсем в другом, Лиза.
  - …– Дыхание, еле уловимое, звучало внимательно слушающим.
  - Ты послушай меня, только внимательно, пожалуйста… Мне нужно, чтобы кто-то это ещё знал, слышал, кроме меня… А то… Я уже не выдерживаю всего этого… – Элеонора сухо всхлипнула, не проронив ни слезинки.
  - …– Собеседница всё ещё молчала, но молчание стало глубже.
  - Всё изменилось в тот день, ты знаешь? Ты помнишь? – Элеонора не ждала ответа, точно зная, что её собеседница знает, о чём идёт речь. – Буквально на следующей неделе я начала писать, как никогда не писала: мощно, глубоко, объёмно. Писала день и ночь, забывая о самых элементарных вещах: могла не мыться, не выходи;ть из дома неделями, и не есть сутками, не разговаривать с людьми! Ты бы видела меня в то время! Я буквально превратилась в иллюстрацию бездомного! Была рассеянной, как никогда в жизни! И всё из-за того, что я писала тот чёртов роман!.. – она коротко перевела дыхание. – Меня переполняло вдохновение, идея, искра, которую я должна была, чего бы ни стоило донести до людей. Глас Божий, если так хочешь… Это было так важно для меня, что было наплевать на своё состояние, на будущее…
  Кто-то далеко, а может быть близко, кого ласково зовут Лизок, не шумела, а слушала, как и просили.
  - Со старой моей работы меня погнали, так как я не могла, просто не могла чисто физически совмещать пятидневку и работу над рукописью и попала в больницу. Как ты знаешь, когда пишешь что-то – живёшь этим, и все мысли, все действия сводятся к непрестанному невидимому труду над достоверностью текста, попытками оживить не только героев, но и создать реальный мир, в который будут верить… Да кому я рассказываю?! Ты это и сама знаешь! – Элеонора перескакивала с описания травмирующих её событий на эмоциональное выражение накопившихся чувств: кусала губы и то и дело всхлипывала от невыплаканных до этого момента слёз. Она всё ещё обижалась на старое начальство из-за того, что её быстренько заменили на другого сотрудника, как только её производительность снизилась, и она регулярно стала уходить на больничный из-за переутомления. – Дописав, я думала, что мои мучения наконец-то кончены… Но нет! Это было только самое начало ада! Стоило только мне найти редакцию, которая напечатала «Три шага до смерти», стоило только отправить его на конкурс, стоило только немного прославиться в стране, как всё пошло наперекосяк: издательство оштрафовали, допечатывать пробный тираж не стали, новые мои работы никуда не берут, но хвалят, а тут и там появляются странные слухи обо мне! Меня преследуют какие-то злопыхатели, но никто мне не верит, потому что «кому нужна бедная женщина средних лет», «вы, дамочка, слишком впечатлительная натура», «а-а-а-а! Так вы из этих, из писателей? Творческая интеллигенция значит? Гы - гы! Всё понятно, всё понятно», «ну и чему у вас можно завидовать»?
  Голос снова сорвался, утонув в привычных звуках вечернего города за всё ещё открытым окном.
  - Какие? Кто? – Лиза не была женщиной слишком легковерной и доверчивой, поэтому всегда вовремя уточняла детали.
  - Ха-ха! Самые что ни на есть знакомые! Самые, что ни говори, страшные! – Она прикрыла трубку возле рта ладонью, сложенной чашечкой, как будто это могло помочь скрыть он нежелательных ушей: то, что будет сказано далее. - Редакции, все до одной, отказывали мне и не объясняли причин, пока я случайно не узнала, от знакомой, знакомого, через третьи руки, что мои произведения потенциально опасно в политическом плане. Ха-ха-ха! В по-ли-ти-чес-ком! Но там же нет политики, спрашиваю я их, а они мне тычут – дескать, у вас в рукописи не те взгляды на жизнь, противные нашему обществу и государству! Какие такие не те?! Книга-то просто про любовь, про нашу жизнь, как есть, без прикрас!.. А они даже сказать, как это исправить, не могут – говорят, что проще что-то новое написать, так как всё оное уже написано слишком талантливо и будет иметь большое воздействие на массы. Проще нужно быть, проще!
  - Как так? Что за чушь!..
  - Для тебя это чушь, Лизонька. Для меня это чушь. А вот для них – нет! Им, видите ли, во-о-о-от такая стопка критики на меня и мои работы пришла, и это только за текущий месяц! – она ещё сильнее понизила голос. – И не только им, не в одно только издательство. В прокуратуру, в министерство, депутатам, в местную газету, в те места, куда я устраивалась работать в последнее время. Пишут, приходят, звонят везде! Мне удалось прочитать несколько обращений, их копии. С больши;м трудом достала их за вознаграждение, ха-ха, и немаленькое.
  - Что там?
  - Во-первых, я, оказывается, та ещё извращенка и больная на голову: не замужем, и детей нет, и это в моём-то возрасте! Во-вторых, я отъявленная тунеядка и просто желаю сидеть с карандашом и бумажкой на шее у народа, а не на заводе работать, так как не только не имею специального писательского образования – о ужас! Не имею любого другого высшего образования! – Элеонора, произнося всё это в уме, загибала пальцы, чтобы ненароком не пропустить что-то из вспоминаемых пунктов. – В-третьих, я, возможно, пользуюсь не своими произведениями: дескать, у меня от умершей тётки остались рукописи, а она, как известно, была человеком пишущим. В общем, есть подозрения на воровство интеллектуальной собственности, вот такая афера! А они-то в дураках оказаться не желают, естественно, вот их и предупреждают, чтобы в лужу не сели! И это только цветочки, а ягодки по самим моим работам разбросаны. Там тако-о-о-о-е-е написано!.. Язык не поворачивается пересказывать. Я тебе это лучше при личной встрече покажу, хорошо?
  - Да, давай. Я к тебе завтра приеду, ты не против? – Лиза, если верить её заинтересованному тону, горела любопытством. – Только скажи, кто отправитель? Знакомые люди?
  - Ха… Ты их всех знаешь: соседка моя, та, что снизу живёт; бывший директор школы, в которой я училась; этот самый критик Ображенский, что сам пишет под псевдонимом Альберт Шэ, и пара-тройка писак местного разлива; тётка моя троюродная тоже… Там такие люди, которым некоторые могут и поверить! Да к тому же они мешают достоверные факты из моей жизни с вымыслом, а это, как известно – самая крепкая ложь…
  - О-о-о-о!.. Вылетаю первым же рейсом!
  На этом разговор был закончен, и Элеонора, как сдувшийся шарик, почувствовала себя освобождённой от распиравшего её негодования, обиды и злости – ей было необходимо высказаться и получить поддержку, что она с удовольствием и сделала.
  - Хорошо, что она прилетает. – женщина поставила телефон на место, и с куда более расслабленным лицом пошла отжимать бельё и одежду, чтобы загрузить в стиральную машинку. – Вместе мы сможем придумать что-нибудь!
  Закончив работу по дому во втором часу ночи, она залезла под плед на кровати и, включив прикроватный ночник, в который раз достала из жестяной коробки несколько скреплённых между собой листков бумаги. Они не были старыми, но уже имели следы частого соприкосновения с руками: кое-где бумага была потёртая и изменила свой цвет с белоснежного на сероватый, один уголок был загнут и выпрямлен, но остался залом. Но, несмотря на это, отпечатанные слова, печати и подписи были всё так же свежи и ярки, как и в свой день рождения.
  Элеонор принюхалась: от документа пахло печеньем – но это из-за того, что он хранился в коробке из-под рассыпчатых рогаликов в кунжуте.
  Вначале значилось: «Министерство культуры выбора «Кем я стану в будущем, когда я выросту или буду взрослым»
  Далее: «Государственная программа благоустройства и трудоустройства «СУДЬБА»
  Чуть ниже: «Пилотный проект»
  И ещё: «Пункт о неразглашении информации»
  И ещё: «Выбранная судьба обратно не принимается и обмену не подлежит»
  И множество пунктов с уточнениями, правами и обязанностями сторон, урегулирования нарушений договора и мер в случае его несоблюдения.
  Конечно же, Элеонор всё это помнила наизусть, но всё ещё каждый раз вчитывалась и пыталась найти лазейку, выход из этого кошмара. Но что она могла сделать, одна-одинёшенька?
  - Господи!.. Что бы было, если я, как Лизок, выбрала бы себе судьбу популярного писателя, а не великого?




Картинка из свободных источников, сети интернет.