И день прошёл и день грядёт. 1-12

12.

За день до дня рождения Агнессы Головчин провёл вечер с Белоцерковским в его квартире на Московском проспекте. Они уютно устроились в креслах у восьмиугольного ломберного стола красного дерева с инкрустацией, рядом стоял подкатной двухъярусный столик с напитками, льдом, закуской, фруктами и сигарами. Играли в нарды, мыслительный процесс стимулировали дорогим виски «Окентошан», закусывали и играли «помалу» — сто долларов партия.
 

  Обычно играли пять партий, но Белоцерковский неожиданно предложил закончить игру, если кто-то выиграет подряд три партии, мол, что-то давление поднялось, болит голова. Головчин посмотрел на него с саркастической усмешкой, пожав плечами. Белоцерковский играл отлично и обычно его обыгрывал, но в этот раз удача отвернулась от него. Головчин выиграл три партии подряд, а последнюю, ещё и с позорным «марсом», положением равным цугцвангу в шахматах.
 

  Подмигнув обескуражено почёсывающему затылок партнёру, он весело хохотнул:
 —Гони монету, Мишаня, сам напросился.
Михаил лениво достал бумажник, отдал деньги, раздражённо захлопнул нарды, плеснув в стакан виски, буркнул:
 —И на старуху бывает проруха.
 

  —Да ты, вижу, расстроился и обижен. Не войну же проиграл, успокойся, — засмеялся Головчин, оскаливая лошадиные зубы, — давно я заметил, что когда дело касается денег, у вашего хитроумного древнего народа, Мишаня, просыпается некое нервное горение и томление, а в голове суетливая перетасовка наработанных за века вариантов. Правда, из-за спешки поскорее подержать бабло в руках, вы частенько выбираете не лучший вариант. Знаешь, почему ты предложил так играть сегодня, стратег? Хотел по-быстрому поднять три сотни в трёх партиях, считая себя мастером, а меня лохом. Но ты забыл, что после тройки, семёрки, туза, запросто может выпасть тройка, семёрка, дама.
Михаил скривился.
 

  —Глупости говоришь, ничего я не думал. И что-то, Иван, у тебя в последнее время частенько проскальзывают нотки непонятного сарказма, как ты выразился, к древнему народу. Чем тебе он не угодил или может быть обидел?
 

  — Брось, из песни слов не выкинешь, — житейский опыт, не первый год живу на свете. Служил со мной один товарищ, недоучившийся математик, почти мой однофамилец, хе-хе, с русской фамилией Головчинер Илья Валерьевич. Однажды он принялся всех горячо уверять, что вывел некую железную формулу, по которой стопроцентно можно выиграть крупную сумму в Спортлото, но для этого нужно ставить на кон не менее двухсот-трёхсот билетов. Сам он жался вкладывать деньги в авантюру и принялся активно агитировать однополчан играть в складчину, а выигрыш, естественно крупный, после разделить. Пару раз несколько человек подписались и влетели — не сработала формула. Побить не побили, но охоту к математическим выкладкам грубовато, по-солдатски, отбили.
 — Понесло тебя, Панкратыч. Ты к чему рассказал эту банальщину? — не дал ему договорить Белоцерковский, лениво откинул голову на кресло и закурил сигару.
 — Всё к тому же. Блеск золотых дукатов ослепляет, заставляет делать необоснованные поступки, — закурил и Головчин. — Умные люди советуют число сущностей при выборе не увеличивать, а хлипкие отсекать. А мой — почти однофамилец, выбрал самую хлипкую, но дьявольски привлекательную его сердцу сущность, как и ты, Эдуардыч, в сегодняшней игре. Слышал я, что этот фрукт в девяностые пытался какую-то финансовую пирамиду создать, говорят, присел на несколько лет.
 — Ну, конечно, конечно, ты наш мудрый, безошибочный и отсекающий, сама святая сущность, — ядовито хмыкнул Белоцерковский, — город взял, спалил и разграбил, женщин увёл в полон. Расквитаемся, расквитаемся, трепещи, за мной не заржавеет.
   

  Всё это было бы похоже на обычные дружеские посиделки двух немолодых преуспевающих мужчин, давно знающих друг-друга, непринуждённо высказывающих свои мнения, если бы не незримо витающая в этой уютной на вид атмосфере скрытая напряжённость и недосказанность в словах. Хотя такая дружественность отношений опытному свежему глазу со стороны вполне могла дать повод думать, что обстановка всё же натянута, даже враждебна и фальшива.
И это было правдой — партнёры давно не любили друг-друга. Но как это часто бывает в жизни, когда люди долгое время находятся в одной среде и их связывают общие интересы, по нужде они притираются. Притереться-то они притёрлись, но что называется, не до прорех. О полном доверии между ними не могло быть и речи, поскольку они вообще никому не верили, да и слишком каждый из них был тщеславен, самоуверен и хитёр.
Притирали их не только дела, но и делишки. Оба следили за здоровьем, молодились, посещали массажные кабинеты, много времени уделяли внешнему виду. Головчин бегал, любил посибаритствовать и пошалить в холостятской квартире Белоцерковского, а иногда и в саунах. Но и в этом строго сохранялась деловая атмосфера без прений сторон: шалости финансировались вскладчину — дружба дружбой, а табачок пополам.
 

  Сегодняшнее приглашение Белоцерковским Головчина сыграть в нарды, было формальным поводом обсудить с ним неожиданную и взбудоражившую его новость. Он не находил ей объяснения: после громкого разрыва с ним и многих лет остракизма Агнесса приглашала его на своё тридцатилетие, правда не лично, а через Матвея. В голову Михаила лезли всякие страшноватые мысли, поэтому он пригласил Головчина, чтобы обсудить с ним ситуацию. При давней неприязни к напарнику, его циничные анализаторские способности он не мог не отмечать, — он хотел узнать его мнение.
Михаил трусил. Он слишком хорошо помнил мерзейшее варварство, совершённое им над Агнессой, и изжить из себя это воспоминание не мог. Память могла неожиданно подкинуть ему кадр того дня, где Агнесса сидит прислонившись к спинке кровати, глядя мёртвым остановившимся взглядом поверх его головы. Обнажённую грудь она прикрыла одеялом, вцепившись в него тонкими пальцами, слёзы медленно скатываются по окровавленному лицу на одеяло. Этот кадр мог возникнуть в Михаиле в самый неожиданный миг и тогда он впадал в ступор и тупо напивался. Но алкоголь не только не тушил воспоминание, он подкидывал ему и счастливые, как бы в контрасте со страшным воспоминанием, чудесные мгновения тех лет, когда он был счастлив с ней, жил нежностью к ней и его любили. И от этого хотелось выть, осознавая, что кульбит судьбы, скинул его на обочину жизни, где уже никогда не будет счастья, такого счастья.


  Если Головчин отнёсся к приглашению не бедной, красивой женщины и полезной клиентки бодро, то Михаила Эдуардовича приглашение взволновало, насторожило, заставляло нервничать. Любовные отношения с ней у него прервались давно, а после разрыва двери её дома для него закрылись. Изначально заниматься своим немалым имуществом и финансами, будучи несовершеннолетней школьницей, позже студенткой, молодой и неискушённой девушкой, она не могла, этим негласно продолжил заниматься Белоцерковский, держа руку на пульсе. Однако после размолвки, где-то около месяца, она исчезла, а после позвонила Головчину и заявила, что расторгает договор с Михаилом и хотела бы заключить договор с ним. Михаил впал в ступор и на неделю ушёл в запой.


  Договор оформили, на побегушки Головчин определил Матвея. Вот тогда-то у Михаила возникло желание уйти из фирмы, к работе он охладел, собирался уйти на вольные хлеба, но свою долю Головчину, давно желавшего стать полновластным боссом, пока не продавал.
Пока был жив Пшек, Белоцерковский старался выглядеть добросовестным юристом. После его смерти он осторожно расслаблялся, хотя тень Пшека всё ещё вызывала в нём животный страх. Время шло, из могилы не прилетали демоны мщения и он стал успокаиваться, хотя иногда ему всё же снились страшные сны с ожившим Пшеком, и он просыпался в холодном поту.
 

  Изначально он имел в руках документ об опекунстве девушки до совершеннолетия, не отказывал ей ни в чём, работал чисто, но через некоторое время после смерти Пшека, по-тихому стал отщипывать от «каравая». Пускал её деньги в выгодные дела, пополняя свои закрома. Незадолго до разрыва, когда она была уже совершеннолетней и у них ещё некоторое время сохранялись любовные отношения, он подсуетился, убедив её в том, что поскольку она совсем не разбирается в юридических закорючках, будет лучше довериться ему и подписать документ, по которому он продолжил бы быть её поручителем и адвокатом и дальше.
Привыкшая жить на всём готовом, она подписала документы с очень соблазнительными для вора условиями. О, нет, он не обирал её до нитки, не отнимал имущество, она ни в чём себе не отказывала, счета её пополнялись, но её деньги приносили ему выгоду и немалую. Свои дела с ней он не доверял ни Головчину, ни Матвею, вёл сам сопровождение. Наварчик делил разумно, по-честному: как же, он приумножает, живёт девушка, не ударяя палец о палец, а он пашет, как вол и рискует! Но этот документ потерял силу, после её перехода под крыло Головчина.


  После разрыва с Агнессой и её перехода к скользкому, всегда готового на подлянку Головчину, предвидя раскрытие своих афер и бунт со стороны взрослеющей и озлобившейся на него Агнессы в будущем, он, что называется, решил закруглить круг, разузловать узлы. Решение продать долю напарнику вызревало. В деле были его 60%, фактически он был хозяином. Несколько раз он говорил Головчину, что работёнка ему надоела, хочется пожить вольнее без просиживания задницы в опротивевшем офисе, что состояние позволяет ему жить беззаботно. Головчин готов был выкупить его долю и стать полновластным хозяином, но в цене они не сходились. Эта тема Головчиным поднималась неоднократно, но Белоцерковский тянул время, не давая ясного ответа.
 


  Вообщем-то теперь он мог жить на «свои», дела его прекрасно обустроились. Акции Ирландской фармацевтической компании и доходных отечественных компаний позволяли пополнять счета в оффшорах, отдыхать в своём жилье в Черногории или в доме на Ладожском озере. Но в последнее время, мрачно разглядывая по утрам себя в зеркале, настроение у него портилось: волосы со лба заметно поредели, чуть поседели, «гусиные лапки» у глаз стали рельефней, щёчки подвисали, подглазья впали. Иногда он подумывал о женитьбе.  Не показной, как у некоторых его знакомых с деньгами на профурсетках-моделях, эскортницах с нажёванными губами, мелькающих на экранах в модных тусовках, а тихо и надёжно — на чистенькой, конечно же, и — эх! Ещё бы на девочке пубертатного возраста! О проклятые демократические законы, эх, кабы мать с отцом решали судьбы юных дочерей, как в старые добрые времена! Какая лафа была у помещиков с выводком дворовых девок, или вечная услада с юными девами у умных и мудрых мусульман, знающих, как продлевать мужскую силу!
 

  Долгая кротиная жизнь в подполье вынуждала его бояться света, жить в нём, опасаясь засветиться, а неумолимо подступающая старость и одинокая смерть в подполье страшили. Вообщем, выглядел он к своим годам неплохо и респектабельно, но он старел, как бы изнутри из-за болезненно мучившей его мысли, что прожил жизнь впустую, а изменить что-то уже невозможно.
Интерес Головчина к Агнессе был совсем другого рода. Давно уже он воспылал к ней страстью. Любовные фантазии неопытных, подрагивающих от вожделения юношей — это экспромт на заданную тему: «Как это будет?» Для видавшего же виды немолодого воспламенившегося мужчины, циника, эта тема не была актуальной. Зажёгшись, он сам пишет будущий роман, прокручивает в голове мизансцены и свои действия. Бес сладострастия разжигает в его голове пожар фантазий, дурная кровь бросает в дрожь, а мысли о старости часто подгоняют к необдуманным действиям.
 

  Головчин давно написал свой роман и не терял надежду добиться исполнения его сюжета, его тоже мучили мысли о быстро уходящих годах, но на какой козе подъехать к этой гордячке, он до сих пор не придумал. Время шло, девочка превратилась в независимую, мыслящую женщину и он поостыл, хотя последуй удачный случай, он бы его с удовольствием использовал, для сатисфакции, так сказать, несбывшихся желаний.


  То, что поручитель Агнессы делил с ней постель, ещё с несовершеннолетней, он просёк давно. Поскольку Михаил Эдуардович на протяжении ряда лет лепил юридические акты, связанные с девочкой, через общую контору, Головчин, имея привычку хорошо принюхиваться, определённые выводы сделал. Тёмные земельные делишки Пшека тоже проходили через него, отлично оплачивались в смутные времена, работал он и с дорогими приобретениями Михаила на имя несовершеннолетней девочки, какой масти её отец давно разобрался. Когда Пшек умер, а Белоцерковский остался попечителем Агнессы, картина для него стала совершенно ясной. Мучила его зависть и злоба к удаче партнёра, а его разрыв с полезной клиенткой на некоторое время вселил надежду на то, что Михаил продаст ему долю.


  Когда Михаил ещё не был любовником Агнессы, в его приезды в Питер, по делам своего южного хозяина, он, бывало, шалил с партнёром. Посещали и термы, но на период, когда он сошёлся с юной Агнессой, от шалостей с партнёром он стал категорически отказываться. Этот девственный период растянулся на несколько лет. Когда же он неожиданно согласился «пошалить» в его обществе, Головчин сделал однозначный вывод: Мишель лишён постели принцессы. Причину разрыва выпытать у Михаила не получалось, он вилял, уходил от прямого ответа. Головчин стал грубо пошучивать, прямо заявляя ему, что он уверен, что ему отказали в постели в связи с несостоятельностью, как мужчины. Михаил Эдуардович обижался и отмалчивался.
 

 Кровавая выходка Михаила случилась за неделю до очередного дня рождения Агнессы.  Но он, труся, пришёл с цветами, дорогими украшениями, надеясь на примирение. Букетом он получил по уху, дверь захлопнулась, пакетик с дорогими подарками, отступая от неожиданности, он выронил в лестничный проём. Он слишком хорошо знал Агнессу, чтобы не понять — дверь её квартиры закрыта для него навсегда. И вот теперь, после столь долгого разрыва и остракизма, она приглашает его на свой юбилей. Это занозой застряло в нём.
 

  Приглашён был и Головчин с Матвеем. При встречах с ней Иван Панкратович до сих пор продолжал показывать свою симпатию и, конечно, не могла зрелая женщина не заметить, тот свойственный загоревшемуся мужчине облизывающийся взгляд, но только улыбка была до сих пор наградой пожилому мачо. Последнее время ему приходилось с ней часто встречаться, поскольку сейчас она собиралась выкупить арендованное для своего салона помещение, тяжба длилась давно и никак не разрешалась. Головчин был с ней сердечен, расшаркивался, медоточил, целовал руку при встрече и прощании, говорил комплименты. Оставить свою идею ему было обидно, он продолжал надеяться, что называется из принципа. Народное присловье: «Я не такая, я жду трамвая», он относил ко всем женщинам. Нужно сказать, что его страсть со временем деформировалась. Усилия за эти годы не принесли успеха, но, несмотря, на это он продолжал показывать свою симпатию Агнессе откровенно, и открыто, мало ли, женщины — элемент непредсказуемый!


   Разговор начал Головчин, спросив зевая:
 — Ну, что дождался мира?
 —Я в шоке, Панкратыч, всякая дрянь лезет в голову — сокрушённо вздохнул Белоцерковский. — Что-то задумала.
 —Чего вдруг? — опять зевнул Головчин.
— Зачем позвала? Непохоже на неё — если отрезала, то отрезала, гордячка. Хотелось бы думать, что простила, но не знаю, не знаю… чуйка притормаживает.
Головчин посмотрел на него испытующе.
 

  — Мандражируешь? Чуешь неладное? Чуйка у тебя, как у сеттера, давно в этом убедился. Всё, по-моему, устаканилось, лет десять прошло, она спокойно согласилась перейти под моё крыло и патронаж, ничего за эти годы не случилось, жить тебе есть на что, поживи в своё удовольствие и забудь, жизнь продолжается. Разрыв лишил тебя постели, тебе обидно, как мужику, понимаю, из-за чего лишён не знаю и знать не хочу, но это бывает в жизни: полюбились, полюбились и разлюбились. Забей, как молодёжь сейчас бает, мелочи жизни… или не ходи, я скажу, что заболел, ковид ещё бродит.
 

  — Странные предчувствия, мой локатор ловит тревожные сигналы, — начал Белоцерковский, налил себе полстакана виски, льда не бросил, плеснул в стакан Головчину, сам выпил до дна, как водку. Головчин не сводил с него глаз.
Продолжил крякнув:
 —Мелочи, говоришь… я до сих пор на расстоянии её ненависть кожей ощущаю. Ты не видел её лица, когда она швыряла мой букет в лестничный проём, если бы у неё в тот момент был нож, она бы точно меня пырнула.
Головчин пожал плечами.
 — Жив же, время лечит. Баба молодая нашёлся уже какой-нибудь по её статусу молодой и высоколобый бесштанный интеллектуал-искусстовед, который собаку съел на Матиссе с Ван Гогом и не подавился, проза жизни, Мишель.
Белоцерковский долго прикуривал сигару, Головчин ждал, а тот закашлялся и раздражённо ткнул сигару в пепельницу.
 —Ну, не знаю, не похоже. Ты с ней общаешься, глазки строишь, ты же сам недавно говорил, что она какая-то совсем потухшая, не похоже, что счастлива. Да и не шикует она, не гуляет, живёт более, чем скромно, в Мадрид и Амстердам одна летала, ты же билеты бронировал, был на её последнем дне рождения, говорил, что всё пристойно прошло.


   —  Мне показалось, что она с одним хлыщом, как его… Аркадием, одним из этих высоколобых эстетов, чрезмерно была мила, да и он глухарём ходил перед ней. Крепкий такой мужичок из её круга, то ли искусствовед, то ли дармоед пристроившийся, хе-хе, к благополучной бизнес вумен, среди них таких полно. Мишель, ма белл, всё когда-нибудь кончается и это пройдёт, — с заскучавшим видом сказал Головчин.
 — О, да, — ухмыльнулся Белоцерковский, физиономия его выражала страдание. Опять плеснув в стакан виски, хотел выпить, но скривился и отставил стакан на стол.


   —Ты не знаешь эту женщину и всего не знаешь, а я не могу всего рассказать. Она копила ко мне ненависть все эти годы, накопила ушат и желает его выплеснуть при людях, получить полную сатисфакцию. Это женщина-вулкан! Тлеющий вулкан, умная, гордая, не прощающая обмана, обид, мстительная, коварная, способная любить и ненавидеть, Ваня, и мстить может, пышет достоинством — дворянская кровь польско-грузинского разлива, за словом и делом в карман не полезет. Выкинет фортель, Ваня, выкинет, — чуть не вскричал Белоцерковский. — Скрытная.  Думаю, что этому хахалю, она могла рассказать о своём горе, бабы пострадать любят, по пьяни, да в постельке горячей.


  — Ну так, вообще не ходи, — совершенно спокойно проговорил Головчин и закурил, — забыть не можешь что ли? Баба в соку, говеть ей незачем, да и вредно, хе-хе, для здоровья. Если хахаль чем-то её и накачивает, то не тем, о чём ты думаешь, достал ты меня своими страхами. Всё твоё при тебе, что за хрень ты несёшь?
 —Да пусть трахается, мне всё равно, — скорчил кислую рожу Белоцерковский, — только… к чёрту!
 —Она в контору несколько раз с подругой приходила, за ручки мило держались. Может она того… современной, эмансипированной стала? — ухмыльнулся Головчин.
 —За ноги не держал, — раздражённо бросил Белоцерковский. — Что ты несёшь?
 —Что ты всё крутишь? Главное боишься сказать. А я тоже нюхач и догадываюсь, чего ты боишься.


  Белоцерковский уставился на него, напрягшись.
 —Вся эта история с деятельностью её мутного папаши закончилась, ты успел в мутной воде рыбки наловить, папаша в земле, дочкой попользовался, всё прошло и ладно, что жив, здоров и при делах. Проканало, Мишель, но я-то знаю, что к потным твоим ручатам прилипало не только то, что гангстер от земли подкидывал тебе за грязную работу, но и из девичьего сундука немало прилипло…


  Белоцерковский приподнялся в кресле с негодующим лицом и вскинутыми руками, но Головчин презрительно махнул рукой:
 —Да, ладно, брось. Я сам так же точно поступал бы, как ты, если бы возможность такая случилась — деньги не пахнут. Папашка умер, тебя никто до сих пор не дёрнул, хотя можно было этого ожидать, и уже точно не дёрнут. Братва южная увлеклась делёжкой того, что близко лежало, перерезали, наверное, друг-друга, так что, будь спок. Я тебе, хе-хе, может быть, опасен больше, чем они, но я не собираюсь терять рыбку, которая икру мечет. Ты, Миша, боишься огласки из её прелестных губок, славы боишься, она же не дура, о многом должна была догадаться. Гипотетически, конечно, возможно, бабы дуры, что какому-нибудь хитромудрому хлыщу, с кем постель делят, могут довериться, а ушлый хлыщ, может предложить наехать на тебя и подоить. Таких альфонсов сейчас развелось, мама не горюй. Но мне такая повестка то же ни к чему, у меня свой интерес, а ежели хлыщ… у нас есть способы помочь ему успокоиться и заткнуться…
 

  — Панкратыч, Панкратыч, что ты несёшь?! — испуганно вздёрнулся Белоцерковский, — только не это… войны мне не хватало…
 —Что ты подумал, Миша? Можно и культурненько всё провернуть, не менжуйся, Мишель, чуешь дерьмо — так и не ходи. Отметь её именины с какой-нибудь тёлочкой молодой.
Белоцерковский хрустнул нервно пальцами.
 — Самое странное то, что меня тянет пойти, как кролика в пасть удава… не знаю, не знаю…


  Головчин задумчиво глянул на него.
 — К палачу тянет? Об этом уже много написано, как это…синдром какой-то, норвежский что ли…
— Так палач-то сладкий, — Михаил выпил виски, одним глотком.
— Миха, старое быльём поросло. Что же с ней такого страшного ты сделал, чем отвратил от себя и ненависть в Клеопатре возбудил? Исповедайся, легче станет, хе-хе.


  Белоцерковский дёрнулся.
 —Что я мог сделать? Не резал, плетью не стегал, всегда её хотел, так как никого и никогда не хотел. Раз ударил… не хочу вспоминать, не хочу, сука я.
Головчин, помолчал, как бы уводя тему в сторону.
 —А ты заметил, как она к Моте ласково относится?
 —Брось, не её типаж. Это так, эмпатия, жалость с её стороны. Какой-то он разнесчастный, прибитый, не её герой, таких она раскусывает на раз.
 
  —Эмпатия, говоришь, а на день рождения впервые пригласила. Мотя … сучок, тряпичная кукла! Я из него верёвки плету, деньги любит горячо, горит просто, а он тоже в курсах, что купчиха эта не бедная, но лошок он, не про него такие бабы. Супруга недавно со мной поделилась, что он к моей Надежке клинья подбивал. Жених, блин, присоседиться хотел к деловому тестю, карьеру сделать. На порог не пущу! — сверкнул глазами Головчин и посмотрел на часы.
 —Ещё часик есть. Не желаешь ли отыграться, Мишель? Партийку. На кон кладу свой выигрыш, ты столько же, соответственно.
Белоцерковский молча открыл нарды. Проигрался он и в этот раз, руку уходящему партнёру пожал, как холодную лягушку.
Уходя, Головчин приостановился у двери.
 —Мишель, я тебе уже не раз предлагал выкупить твою долю. Ты подумай, цену я даю хорошую. Если будешь долго тянуть резину, цена упадёт.
— Потом, потом, Иван, голова разболелась, перетрём позже.
Помявшись, Головчин спросил:
 —Так ты пойдёшь?
 —Думаю, да.
Головчин посмотрел на него, будто прицеливается и ухмыльнулся.
—Зовёт Голгофа.