Странности Луиз. Часть 1

     Лучик мартовского солнца нежно щекотал щёки спящей Любочки. Невыносимо яркий свет проник сквозь густые ресницы, пробуждая её от сладкого, безмятежного сна. И она проснулась.

        Чувства глубокой тоски и потерянности вернулись — они были отголоском вчерашнего кошмара. Вчера она поняла, что находится в пансионате для пожилых людей и инвалидов. Мрачное заведение в глухомани под названием «Добрый дом» стало для неё тюремным заключением без связи с внешним миром. Всему виной была старческая болезнь с частичной потерей памяти — деменция.

    Деменция была избирательна —  Любочка помнила до мельчайших подробностей историю своей первой и последней любви, читала наизусть стихи, посвящённые ей сестрой. Она следила за собой с особой тщательностью, соблюдала гигиену и всегда выглядела элегантно.


    Сегодня на ней был кружевной кардиган длиной в пол бежевого цвета и тонкие обтягивающие брюки. Золотые кольца и массивная цепочка в оригинальном плетении «бисмарк» подчёркивали, что когда;то она вела благополучную жизнь. Серьги с бриллиантами завершали образ. Ей было восемьдесят два года, она была стоматологом, заслуженным врачом, имела правительственные награды — и теперь оказалась отрезана от внешнего мира: сын отобрал у неё телефон.

     Когда тебе за восемьдесят и друзья один за другим уходят в мир иной, ты особенно ценишь каждого человека из той, прошлой жизни. Они помнят тебя молодой и красивой, полной сил и юношеского задора. О, как необходимо слышать голоса любимых людей, прошедших с тобой и горести утрат, и радости побед!
   

      «Любочка, Любочка, целую тебя в губочки…» — напевала Лариса, соседка по камере. В этой шутливой песенке таилась её неуклюжая попытка пробиться сквозь пелену отрешённости, окутавшую Любовь Константиновну, и вернуть её в реальность. Звонкий голос Ларисы звучал как настойчивый призыв очнуться, вырваться из зыбкого мира забвения.


    Любочка давно потеряла счёт дням и не различала, где заканчивается сон и начинается явь. Её пробуждение каждый раз было грубым, почти насильственным — его приносил с собой рокочущий окрик, зовущий на приём пищи. Повариха Наташа стояла в начале длинного, гулкого коридора и выкрикивала время трапез, словно отбивая часы в этом застывшем, лишённом времени месте: завтрак — в девять, обед — в час, ужин — в пять. Эти три точки на циферблате стали единственными вехами, вокруг которых складывалась вся её жизнь. Скука и однообразие царили здесь безраздельно, будто само время решило остановиться, чтобы не нарушать угнетающей тишины.

    


    В день выдачи пенсии, когда на руки выдавали жалкие двадцать пять процентов, мужское население стремительно теряло над собой контроль. Они напивались до беспамятства, до той самой предельной точки, которую в этих стенах привычно называли «в сопли». И тогда мёртвая тишина взрывалась потоком хриплого, яростного мата, а следом начинались драки — бессмысленные, жестокие, ломающие руки и ноги. В эти часы уныние отступало, сменяясь лихорадочной, уродливой энергией, и даже казалось, что жизнь здесь всё-таки есть. Хватало и тех, кого все тихо считали не в себе: их крики по утрам были настолько узнаваемыми, что по ним можно было безошибочно определить, кто именно снова сорвался.



      Но Любочка не замечала ни пьяных разборок, ни вспышек ярости, ни даже этих диких криков. Всё это доносилось до неё словно сквозь толстое стекло, приглушённое и далёкое. Ей не хватало самого простого и самого важного — внимания. Её терзало одиночество, острая тоска по привычной домашней обстановке, по родной трёхкомнатной квартире, где каждая вещь была частью её истории. За долгие годы она собрала там удивительную коллекцию антикварной мебели. Это было не просто собирательство: чтобы не ошибиться, не купить подделку, она изучила историю нескольких эпох, научилась видеть в предметах не только красоту, но и дыхание времени. Мебель из красного дерева, украшенная тонкой резьбой и вставками из прозрачного стекла, не просто стояла в комнатах — она жила, согревала, наполняла пространство тихим достоинством. Здесь же не было ничего, что могло бы отозваться в душе, ничего, на что хотелось бы смотреть.



      Одиночество становилось особенно невыносимым из;за полного отсутствия хоть какого;то медицинского или душевного участия. Никто из администрации не спрашивал, как она себя чувствует, не пытался понять, что творится у неё внутри. Это равнодушие действовало разрушительнее любой болезни, медленно, но верно подтачивая остатки сил. И, как ни странно, единственной хрупкой защитой от этой боли становилась её собственная дезориентация: когда не понимаешь, какой сегодня день и даже какой час, прошлое не ранит так сильно, а пустота вокруг кажется не такой бездонной.