Несколько соприкосновений с Бурназяном

         В пору моей молодости имя А.И. Бурназяна было мало кому известно даже среди медиков. Сегодня каждый выпускник медицинского вуза знает, что А.И. Бурназян – это видный организатор советского здравоохранения, создатель системы медицинского обеспечения работников атомной промышленности, представленной в настоящее время Федеральным медико-биологическим агентством (ФМБА), имеющим в своем составе крупные научно-исследовательские и учебные институты и университеты, ведущие клиники самых различных направлений и специализаций, обширную практическую сеть медицинских учреждений на всей территории страны.
         Аветик Игнатьевич Бурназян родился в 1906 г. в Армении, в купеческой семье. О ранних годах Бурназяна, как и о личной жизни в последующие годы, известно очень мало. После потери родителей воспитывался в семье старшей сестры, в интеллигентной городской среде. По другим данным, воспитывал его дядя Яков Филоян — бывший дворянин-адвокат, увлечённый естественными науками и имевший дома микроскоп. Этот прибор, который мог бы показаться мелочью, стал для мальчика настоящим окном в мир науки. Очевидно, участие в становлении Аветика принимал и старший его брат – Левон. Это можно предположить хотя бы потому, что Аветик Игнатьевич поддерживал тесные отношения со своим племянником – Суреном Левоновичем Бурназяном, о чем свидетельствуют сохранившиеся фотографии. Вот Сурен с дядей на прогулке в «Опалихе» (1976), а вот они за праздничным столом, среди парадно одетых работников Минсредмаша во главе с министром Е.П. Славским (1977).
         После окончания школы 2-й ступени (что давало право на поступление в вуз) в 1924 году Бурназян поступает на медицинский факультет Ереванского университета, после четвертого курса которого переводится в Ленинградскую Военно-медицинскую академию, по окончании которой становится военным врачом. Уже в 1932 году выходит его первая научная работа по невропатологии, а вскоре — диссертация об амиотрофическом боковом склерозе. Медицина стала для Бурназяна призванием задолго до Великой Отечественной войны.
         Дальнейшая профессиональная судьба и служебный путь Аветика Игнатьевича Бурназяна детально описаны в десятках биографических справок и специальных публикаций, широко представленных в интернет-сети, а также в специальных изданиях.
         В настоящем тексте обсуждаются только несколько фактов пересечения, скорее даже – случайного соприкосновения с А.И. Бурназяном, оказавших определенное влияние на становление и дальнейший жизненный путь автора, позволяющих, в свою очередь, более полно раскрыть и оценить личность нашего выдающегося современника.
         Несколько слов о себе. 1979 год. Отработав после окончания медицинского института пять лет в одном из медико-санитарных отделов 3-го Главного управления при Минздраве СССР (далее - Главк) в Казахстане, я поступил в клиническую ординатуру по терапии, двухгодичную, в Москве. В те времена ординатура не являлась обязательным элементом обучения в медицинском вузе. Более того, в нее попадали единицы молодых специалистов, по конкурсу. В Главке эта форма обучения была организована хорошо, как правило, на клинических базах Москвы. Еще до прибытия на учебу я знал, что учиться буду в 6-й клинической больнице («Шестерке») – ведущей московской клинике Главка. Об этом была договоренность с отделом ординатуры и аспирантуры Учебно-методического кабинета Минздрава (УМК), а также с главным терапевтом Главка профессором И.С. Клемашевым. Но в первый же день занятий, на организационном совещании, Иван Сергеевич неожиданно объявил, что по распоряжению А.И. Бурназяна я должен отбыть в филиал «Шестерки» на Абельмановской. До этого года там не было клинических ординаторов, но по настоянию руководства клиники и при поддержке Бурназяна с нового учебного года они должны были появиться там. И я буду первым. Не знаю, так ли это, но меня уверили, что мою кандидатуру определил сам Бурназян, исходя из того, что требовался парень из периферийного медсанотдела и обязательно – член партии. Будем считать, что первая «встреча» с Бурназяном состоялась.
         В первые же дни новые коллеги на каком-то собрании коллектива клиники обратили мое внимание на одну из дам, пояснив, что это жена Бурназяна, работающая старшей или главной медсестрой в детской поликлинике, входящей в состав нашего больнично-поликлинического объединения. Думаю, я бы и сам обратил на нее внимание – уж очень она походила одновременно и на Людмилу Зыкину, и на Ольгу Воронец.
         Не могу сказать, что я сразу поверил. Бурназян все еще оставался вне пределов моего существования. Однако в сознании быстро нарисовался сюжет, как к приболевшему заместителю министра из ведомственной поликлиники направили симпатичную молодую медсестру и между ними вскоре установились неформальные отношения. Как в рязановской «Забытой мелодии для флейты…
         Позднее, возможно – на партсобрании, узнал ее имя – Ирина Николаевна. Она была членом партии. Пару раз видел ее еще на каких-то собраниях, но никакого намека на ее особое отношение к Бурназяну не замечал. И вот однажды об этом напомнила заведующая отделением, в котором я проходил установленный программой очередной цикл. По-моему, это было общетерапевтическое отделение, которым заведовала Л.П. Кудряшова, являвшаяся тогда главным ревматологом Главка. После утренней пятиминутки Людмила Павловна задержала меня и объявила, что в мою палату поступает тесть Бурназяна! И пояснила, что речь идет об отце сотрудницы больницы, являющейся женой Бурназяна, т.е. об уже упомянутой выше Ирине Николаевне.
Действительно, ближе к обеду в палату привели довольно субтильного говорливого мужичка лет семидесяти. У него была какая-то хроническая легочная патология, невыраженные возрастные проявления со стороны сердца. Настроен он был бодро, поведал, что дочка его работает в нашей больнице. Из анамнеза жизни обратил внимание на его профессию – парикмахер, на то, что в Москве живет почти всю свою жизнь, сейчас – на пенсии. А вот фамилию министерского тестя не удосужился запомнить – в гипотезу о тесных родственных связях по-прежнему не верил. Думал даже, что ни дочь, ни отец не были настроены их афишировать. Надо сказать, что оба они ни разу не произнесли фамилии или имени именитого «родственника». А у меня, признаюсь, образ Бурназяна ассоциировался тогда с теми, кого позднее стали называть «папиками». 
         После окончания ординатуры уехал из Москвы на Север, в Арктику. Но еще долгие годы работал в системе Главка, да и до недавних пор был связан с Росатомом, с Главком, с Москвой. Естественно, нередко наталкивался на Бурназяна, мысленно. Информацией о Третьем Главке, о 6-й клинической больнице в Щукино, об Институте биофизики, с которым сроднился еще больше в годы учебы в аспирантуре, работы над диссертацией, интересуюсь до сих пор. Слежу за прессой, копаюсь в архивах.
         Вот в МЕДВЕСТНИКЕ, посвященном 100-летию со дня рождения А.И. Бурназяна и 25-летию со дня его кончины, сообщается о торжественной церемонии открытия 15 октября 2006 года мемориальной доски и музея-кабинета А.И. Бурназяна в 6-й клинической больнице. Читаю, что на мероприятии присутствовала и вдова Бурназяна – Ирина Николаевна Бурназян. Ирина Николаевна! Вдова! Помечаю в своей памяти – вот, наконец-то, доказательство их отношений, почти документ! «Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!», - как выражался профессор Преображенский в «Собачьем сердце». «Почти…», - взволнованно продолжал не верить я.
         Чуть позже обнаружил в интернете бесценный фотоальбом «средмашевского» подмосковного дома отдыха «Опалиха», в котором целый раздел посвящен А.И. Бурназяну (https://msmopaliha.ru/burnazyan/). Судя по фотокарточкам, он там отдыхал с конца 50-х годов регулярно. Об этом скажу чуть ниже. С 1978 года в альбоме появились фотографии Ирины Николаевны. Ее - молодую и красивую, часто – смеющуюся или хотя бы с веселой улыбкой, мы видим в группе высокопоставленных работников Средмаша, в том числе не раз – рядом с министром Славским с супругой. Чаще они на фото вдвоем с Аветиком Игнатьевичем, она выглядит счастливой! Доволен и Бурназян. И на всех фотографиях подписи свидетельствуют, что перед нами – Ирина Николаевна Бурназян, супруга. Это еще одно доказательство в ответ остаткам моего неверия.
         Но окончательное облегчение (!?) испытал при виде мемориала А.И. Бурназяна на Кунцевском кладбище. Захоронение Бурназяна именно на этом кладбище определено его статусом: ветеран Великой Отечественной войны, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и государственных премий…
Рядом со стелой из черного карельского гранита, увенчанной головой с узнаваемыми крупными чертами лица, горизонтально располагается еще один надгробный камень, как бы прикорнувший у подножия основного. Его даже можно принять за скамеечку, почему я, впервые разглядывая могилу Бурназяна, сразу его и не заметил. Он из белого гранита, очень скромный, без каких-либо украшений. Только на обращенной к посетителям торцовой части тем же шрифтом, что и у Бурназяна, нанесена надпись – ИРАИДА НИКОЛАЕВНА БУРНАЗЯН и годы ее жизни: 1937 – 2011. Ирина Николаевна тоже захоронена здесь в соответствии с московским законодательством – как «член семьи – ближайшая родственница» Аветика Игнатьевича Бурназяна.
         При взгляде на этот семейный мемориал понимаешь, что перед нами не просто два памятника, а специально созданная композиция, скрепившая прочно и навсегда союз этих людей. Мемориал был создан в 2014 году. Неожиданно ощутил чувство радости за обоих, в большей степени, очевидно, из-за мужской солидарности – за Бурназяна.
         Вот так я соприкоснулся с абсолютно скрытой от нас стороной его личности - личной (семейной) жизнью. Но это еще не все.
         В том же фотоархиве дома отдыха «Опалиха» обнаружил, что начиная с конца 50-х годов (!) здесь регулярно отдыхала чета Бурназянов. Вот на фото 1959 года группа мужчин из «средмаша», среди которых и А.И. Бурназян. А вот в том же году – Мария Дмитриевна Горелова (Бурназян), как помечено на фото, в элегантной шубке, шапочке перед санаторным корпусом вместе с тремя другими женами «средмашевцев». А вот Мария Дмитриевна с Аветиком Игнатьевичем на садовой скамейке в 1971 году. Она заметно постарела, из-под теплого белого шарфа, застегнутого на шее крупной брошью, видна седая прядь волос. Здесь ей 75 лет, она на 10 лет старше мужа. А вот Мария Дмитриевна Горелова (Бурназян) с букетиком полевых цветов на террасе санаторного корпуса рядом с одним из руководителей Минсредмаша А.А. Задикяном. Это 1972 год.
         Интернет помог узнать, что Мария Горелова окончила в 1917 году Петербургскую консерваторию по классу арфы. В 1930 году ее принимают в оркестр Большого театра, где арфистка будет играть с перерывом на военные годы (1941–1944) до 1947-го. Известно, что в Москве в эти же годы, вплоть до начала войны, находился и Бурназян, окончивший в 1930 году Военно-медицинскую академию им. С.М. Кирова в Ленинграде. Встреча двух молодых людей, неравнодушных к искусству, музыке, была в эти предвоенные годы вполне вероятной. Возможно, однако, что встреча произошла позднее, когда после завершения военной службы в 1947 году А.И. Бурназян приступил к работе в Минздраве.
         Умерла Мария Дмитриевна в 1975 году, на 80-м году жизни. Похоронена на Ваганьковском кладбище. Мне ничего не удалось найти о ее последних годах жизни. Но глядя на памятник на ее могиле – расположенную на красной гранитной плите скульптуру артистки в концертном платье, как-бы перебирающей красивыми длинными пальцами струны арфы, успокаиваюсь мыслью, что ее любили до последнего дня…
Следует признать тем не менее, что семейный союз М.Д. Гореловой с А.И. Бурназяном подтверждается в основном косвенными и полуофициальными данными (подпись к фото, сочетание фамилий), что делает предположение о её статусе жены Бурназяна весьма вероятным, но всё же не абсолютно документально закреплённым. Можно, правда, отметить, что в последние пятнадцать – двадцать лет в СМИ активно представлен некто Георг Трдат, позиционирующий себя как внук (или внучатый племянник) Бурназяна, который в своих выступлениях и интервью неоднократно упоминает Марию Дмитриевну как жену его «деда». Однако каких-либо документальных подтверждений родства Г. Трдата с А.И. Бурназяном установить не удалось.
         Надеюсь, что описанные выше факты личной жизни,  характеризующие, в  том числе, отношение А.И. Бурназяна к семье, к женщине – супруге, удачно дополняют его суховатую публичную служебно-профессиональную характеристику и вполне уместны в моем тексте.
         Два года учебы в ординатуре были праздником. Это не значит, что я бездельничал и наслаждался. Скорее, наоборот. Приобрел какие-никакие новые знания, несколько печатных работ. Для меня было необычно и чрезвычайно ценно индивидуальное руководство моей учебой со стороны заведующей отделением Маргариты Ефимовны Семендяевой – доктора наук, ученицы находившегося тогда в добром здравии академика Евгения Михайловича Тареева.
         Ко мне хорошо относился главный врач больницы Иван Николаевич Тюльпин –  новичок в системе Третьего Главка, но пришедший на эту стезю при активном содействии А.И. Бурназяна. До этого он работал в минздраве, занимался наукой, кандидат наук. На новом посту он сменил «зубра» средмашевского здравоохранения Павла Николаевича Захарова, занявшего более престижный пост – стал главным врачом Клинической больницы №6.
         Иван Николаевич как-раз занимался подбором новой команды, наша Маргарита Ефимовна была у него правой рукой – возглавляла научное направление, а также довольно длительное время исполняла обязанности начмеда. Как-то она поделилась, что руководство возлагает какие-то планы и на меня. Незаметно меня ввели в партбюро больницы, даже возложили функции заместителя по организационной работе. Маргарита Ефимовна шепнула однажды, что главврач планирует организовать встречу с Бурназяном, с моим участием (!), чтобы обсудить вопрос будущего моего трудоустройства. В нашем общежитии на Новощукинской ни для кого не было секретом, что трудоустройством были озабочены почти все ординаторы – искали возможность найти работу в Подмосковье, а кто – и в Москве. Проще было одиноким, не обремененным семьей. Но определенные надежды питал и я.
         Пока карты складывались хорошо. Ближе к весне, на очередной врачебной конференции, Иван Николаевич объявил, что Аветик Иванович откликнулся на его приглашение и в ближайшее время приедет к нам с лекцией по вопросам радиационной медицины. Это было в 1980 году.
         Вскоре встреча с человеком-легендой (во всяком случае, для меня) состоялась. Все врачи клиники собрались в актовом зале, уговаривать не надо было. Было послеобеденное время. Главный врач помог гостю подняться на сцену. Начавшиеся аплодисменты лектор прервал движением руки. В содержание лекции я вдавался мало. Во-первых, в целом оно было знакомо, так как лучевую патологию приходилось изучать ранее, а во-вторых, притягивал к себе сам лектор, его вид, манеры… Хотелось увидеть в нем что-то особенное. Помню, тогда он показался мне весьма пожилым и усталым. И по сцене он двигался как-то неуверенно, пошаркивая ногами. Возможно, старил его официальный черный костюм и лицо, не богатое мимикой. Хотя в тридцать лет, а мне тогда было еще меньше, каждый семидесятипятилетний мужчина воспринимался стариком. Ну, а усталость – еще более естественная характеристика. Но вот разглядывая фото Бурназяна 80-го – 81-го годов, особенно в «опалихинском» архиве, рядом с Ириной Николаевной, вижу весьма крепкого мужчину.
         В то время докладчики, даже в нашей клинике, уже вовсю пользовались диапроекторами, слайдами. Однако сейчас задник сцены был увешан огромными бумажными таблицами. Бурназян уверенно манипулировал длиннющей указкой. Эта архаика немножко удивляла. Несколько раз на сцену пришлось подниматься Ивану Николаевичу, чтобы помочь справиться с таблицами. Видно было, что лектор порой отступает от заранее спланированного хода лекции.
         Позднее, лет через пятнадцать, когда работал (служил) в военно-медицинском институте, я видел рулоны бумажных таблиц и похожую по размеру указку у нашего генерала, собирающегося с очередным докладом к московскому начальству. Возможно, у них так было принято? 
         Впечатление осталось, как видите, на всю жизнь. Некоторое время спустя, во время работы в Полярных Зорях, в сейфе, оставшемся от предшественника, обнаружил тоненькую брошюрку с этой лекцией. Она была издана Минздравом СССР в 1977 году пятитысячным тиражом и называлась «Основы радиобиологии и радиационной защиты».
         И вот по окончании отпуска возвращаюсь в Москву, на перроне встречает жена. И первым делом докладывает, что буквально на днях уволили нашего главного врача. Якобы он не разрешил госпитализировать в нашу клинику, где была неплохая «неврология», больного, у которого практически напротив нашей проходной случился инсульт. Он работал здесь на ремонте трамвайных путей, товарищи, видя тяжелое состояние, не дожидаясь «скорой» принесли его к проходной. Пока охранник кому-то звонил, пока доложили главврачу, пока тот что-то там решал, подъехала «скорая» и увезла пациента, очевидно, в дежурную больницу. По дороге больной умер.
         Руководство предприятия, где он работал, среагировали по полной: обратились в райком партии, в Минздрав, еще куда-то. И меры были приняты незамедлительно – главный врач уволен, материалы дела направили в прокуратуру. Сотрудники в клинике или молчали, или злословили. Да, были и такие, кому новый главный совсем был не по нраву. Молчала Маргарита Ефимовна, и ее можно было понять – возможно, «летели» какие-то рабочие, а также личные планы, рисуемые в расчете на Ивана Николаевича… Естественно, и мне можно было забыть мечту о московской работе – не с кем идти к Бурназяну!
         Решил ехать на Север, на атомный ледокол! Было приглашение. Так и сделал. Получается, и в этом случае мой близкий к авантюрному поступок был предопределен Бурназяном.
         Но прежде об уместном и даже закономерном вопросе – почему А.И. Бурназян не помог тогда нашему главному – своему же протеже, не заступился за него. Официальных объяснений не помню, а сам себе сформулировал так. В том году на пенсию неожиданно был отправлен министр здравоохранения Б. В. Петровский - фронтовой товарищ Бурназяна. И вообще фронтовики постепенно отходили от дел. Новое руководство минздрава могло не поддержать Бурназяна, которому требовалось обратиться за помощью еще выше, очень высоко, так как дело нашего главврача оказалось неожиданно резонансным. Аветик Игнатьевич не мог не учитывать приближающиеся перемены в обществе, в стране.
         Так и не знаю, чем все закончилось. В клинику пришел новый главный врач. Поиски работы в Москве и Подмосковье успехом не увенчались. Нужно было что-то решать. Ну, об этом уже сказал.
         Еще помню, той же осенью по каким-то делам находился у госпиталя МВД, недалеко от метро «Октябрьское поле». Вдруг увидел, как из скромненького «Запоржца», припарковавшегося у центральных ворот, показался Иван Николаевич, совершенно не такой, каким я видел его раньше - какой-то надломленный, и поспешил к проходной. Догадываюсь, что приехал он в поисках работы…
         И несколько слов о Борисе Васильевиче Петровском. Считаю их так же уместными в контексте этих воспоминаний. С академиком я знаком не был. Но в самом начале 2000-х оказался рядом с ним, что называется «нос к носу». Я тогда работал в областном фонде ОМС и приехал в Москву на очередной Пироговский съезд врачей, проходивший в гостиничном комплексе «Россия» в Зарядье, в концертном зале «Россия».
         На втором этаже была организована регистрация участников. Каждый искал стойку со своей буквой. Увидев наконец с детства знакомую «П», поспешил к ней и оказался позади крупного мужчины почти моего роста, с заметной лысиной на голове. Привычные к очередям, участники стояли смирно, глядя вперед по направлению к своей стойке. Вот уже подошли, сосед наклонился, чтобы расписаться в какой-то ведомости, я невольно заглянул через его плечо и прочитал «Петровский Борис Васильевич». Захотелось хотя бы прикоснуться к нему, но как буду понят? Молча проводил его взглядом и сам принялся искать свою клеточку…
         Мое место оказалось повыше, в бельэтаже, у Петровского – в партере. И я легко нашел его там, когда начался съезд. С высоты крупная голова, заметная не столько по лысине, сколько по действительно благородной седине, выглядела немного одинокой, не так, как раньше – в плотном окружении старающихся быть поближе к министру. Так мне показалось. Так и запомнилось. И еще вспомнил Бурназяна и всю эту историю с увольнением главного врача.
        И еще одно «соприкосновение» с Бурназяном, уже в Арктике. Как водится, договариваясь о предстоящей работе на атомном ледоколе, я получил заверения в выделении мне квартиры в Мурманске, где базировались атомные ледоколы. Формальным же местом работы являлась одна из медико-санитарных частей нашего Главка, расположенная в городе, именовавшемся тогда Мурманск-60 или Вьюжный, неподалеку от Полярного и Североморска. В Североморске – столице Северного флота находился горком партии, куда я ездил становиться на партийный учет.
         По приезде к месту предстоящей работы нас поселили во вполне приличное общежитие в Мурманске – в просторную комнату в квартирной секции. Ненадолго, до получения квартиры. В рейс ледокол должен был уходить в ноябре-декабре, поэтому все должно было получиться. Но что-то никто не приглашал за ключами. Поэтому записался в общем порядке на прием к заместителю начальника Мурманского пароходства Жураковскому – заместителю по быту. Полный уверенности, изложил ему свою историю, предъявил нужные бумаги и получил… В общем, не получил даже обещаний.
         Поскольку приближалось время рейса, а также не за горами был сентябрь и нужно было определяться со школой (дочь должна идти в первый класс), я решил пробиваться к начальнику пароходства Игнатюку. Благо, успел познакомиться с его секретаршей, которой пару раз заносил какие-то лекарства.
         Своевременно ей понадобилась «Звездочка» – модный тогда вьетнамский бальзам, о чем она попросила по телефону. Заготовил сверточек-трубочку из десяти коробочек лекарства, пришел к концу рабочего дня. Владимир Адамович был на месте, в кабинете у него находился также Данилов – начальник атомной группы пароходства. С Леонидом Григорьевичем я уже был знаком. Объяснив обстановку, секретарь показала на дверь – мол, стучи и заходи. Я так и сделал. Мы нормально поговорили, Игнатюк пообещал вопрос решить.
         Тем не менее, в рейс я уходил, оставляя семью в общежитии. Но уже через месяц жена сообщила, что нам выделяют квартиру, выслала даже ее чертеж на одобрение. Квартира была хорошая.
         Когда я вернулся из рейса, мой начальник – начальник ЦМСЧ №120 В.С. Зуйков, на плечах которого находилось медицинское обеспечение атомного флота страны, рассказал, что решающую роль в этой «квартирной ситуации» сыграл Бурназян. Владимир Сергеевич  вспомнил, что когда-то Минздрав СССР в лице замминистра Бурназяна А.И. и Мурманское морское пароходство, представляемое его начальником Игнатюком В.А., подписывали протокол, согласно которому пароходство принимало на себя обязательство выделять не менее двух квартир в год для медицинских работников, обслуживающих атомные ледоколы. Найденный документ и явился главным основанием для выделения мне квартиры.
         В.С. Зуйков, проработавший в системе 3-го ГУ значительно больше, чем я, боготворил Аветика Игнатьевича!
         За месяц до нашего выхода в рейс – 19 октября 1981 года Бурназян скоропостижно умер.
         Но в конце 90-х случилось еще одно нечаянное соприкосновение с А.И. Бурназяном. После более чем двадцати лет работы в практическом здравоохранении, пусть и отличающимся от обычного своим целевым предназначением – медицинским обеспечением отечественной атомной отрасли, очередной вираж привел меня в военную медицину – в Военно-медицинский институт в Нижнем Новгороде. Здесь довелось достаточно близко соприкоснуться с военным здравоохранением, всякий раз невольно сопоставляя его со здравоохранением гражданским. Дело было новое и интересное.
Весьма кстати в институте намечалась научно-практическая конференция, посвященная Е.И. Смирнову – организатору военной медицины и здравоохранения, генерал-полковнику медицинской службы, академику АМН СССР, который на протяжении многих лет возглавлял медицинскую службу Советской Армии, а также в послевоенные годы являлся министром здравоохранения СССР.
         Я о нем практически ничего не знал, однако сразу решил в этой конференции участвовать. Естественно, в новом коллективе хотелось не ударить в грязь лицом. Понимал, что важно было определиться, о чем говорить… Поэтому прилежно штудировал все, что мог найти по теме. И погружаясь все больше в основы организации военного здравоохранения, все больше находил в нем чего-то тревожащего, напоминающего – настоящее «дежа вю».
         Читаю о приоритетном развитии специализированной медицинской помощи в Советской Армии, институте главных специалистов и вижу неугомонного главного невропатолога нашего Главка В.Н. Никольского, личного куратора всех отраслевых горно-рудных предприятий – поставщиков «вибрационной болезни», или главного хирурга Р.П. Зубарева – неустанно внедряющего единую хирургическую «доктрину» в деятельность медсанчастей; вижу, как важно было привлечение к решению наших узковедомственных медицинских задач возможностей территориального здравоохранения, на что обращал внимание в свое время и Е.И. Смирнов в армейских условиях.  А предпринятое в пору его руководства здравоохранением страны объединение амбулаторно-поликлинических учреждений с больничными – больнично-поликлинические объединения ( БПО) целиком и полностью проявилось в системе отраслевого здравоохранения, выстроенного А.И. Бурназяном, в основе которого были медико-санитарные отделы (МСО) и медико-санитарные части (ЦМСЧ/МСЧ), объединяющих в едином юрлице стационары и поликлиники, да и вообще все требуемое для медицинского обеспечения обслуживаемых контингентов. То же можно сказать о единых взглядах Е.И. Смирнова и А.И. Бурназяна на определяющую роль в обеих системах здравоохранения предупредительного санитарного надзора. И т.д.
         Получилось неплохое сообщение, несколько отличающееся от других докладов, посвященных исключительно деятельности Е.И. Смирнова как руководителя военной медицины, но принятое военной-медицинской аудиторией не менее благосклонно – как дань памяти большому человеку, каковым несомненно являлся Аветик Игнатьевич Бурназян!
         Триггером, как сейчас говорят, для осмысления роли и значения Бурназяна в столь близкой мне сфере отечественной «атомной» медицины и здравоохранения послужило недавнее очень активное обсуждение в СМИ аварии на ЧАЭС, связанное с сорокалетием трагедии. Как тогда его не хватало! Да и собственное наблюдение (признаюсь – уже много лет безучастное) за прошлым и настоящим в профессиональной сфере, с которой так много связано, порождает множество мыслей и вопросов. Все чаще ловлю себя на мысли, что неизбежно возникающие при этом предположения, оценки и выводы ориентированы, как правило, на Бурназяна. Еще и поэтому хочется как можно больше узнать об этом человеке, понять его. И рассказать другим.


Валерий Петровский
Июнь 2026