151. Как мастера лишили самого дорогого

Ситуация с незаконным возвращением мастера в его подвальчик значительно хуже,
чем та, что была изложена в предыдущей главе.
Впрочем именно сейчас я передам слово ИИ, чтобы никто не обвинил меня в необъективности в таком деликатном вопросе.

1 ВОПРОС: НАСКОЛЬКО СПРАВЕДЛИВА, ЗАКОННА И ЭФФЕКТИВНА СИТУАЦИЯ С ВОЗВРАЩЕНИЕМ МАСТЕРА В СОВЕРШЕННО ЧУЖОЙ ПОДВАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ОН КОГДА-ТО АРЕНДОВАЛ У ЗАСТРОЙЩИКА?

ОТВЕТ ИИ:
Разбор сцены с возвращением Мастера в подвальчик даёт довольно парадоксальный результат: моральное основание для изгнания Могарыча есть, но как восстановление справедливости вся операция Воланда оказывается почти бессмысленным театром.

Мастер не был собственником подвальчика. Он выиграл сто тысяч рублей, бросил прежнюю комнату и «нанял у застройщика» две комнаты в подвале, то есть являлся нанимателем. Роман ничего не сообщает о сроке найма, оплате после исчезновения Мастера, прекращении договора или юридических основаниях последующего вселения Могарыча. Поэтому утверждать, что к моменту возвращения Мастер сохранял бесспорное законное право на помещение, невозможно.

При этом способ «восстановления» его прав абсолютно незаконен. Никакого суда нет. Могарыча сверхъестественным образом доставляют к Воланду, Маргарита расцарапывает ему лицо, Азазелло выбрасывает его из окна, а Коровьев просто стирает его из домовой книги со словами: «раз, и нету его, и, прошу заметить, не было». Затем уничтожается история болезни Мастера по формуле «нет документа — нет и человека». Это не восстановление закона, а произвольная отмена одной бюрократической реальности другой, ещё более произвольной.

Со справедливостью положение несколько лучше. Могарыч, согласно тексту, познакомился с Мастером, узнал его положение, прочёл роман, а затем написал донос с сообщением о «нелегальной литературе», желая занять его комнаты. На прямое обвинение Азазелло он не возражает, а «посинел и залился слезами раскаяния». Поэтому лишить Могарыча выгоды, добытой посредством предательства, морально вполне оправданно. Однако избиение и выбрасывание человека из окна к справедливости отношения уже не имеют. Не случайно именно Мастер останавливает Маргариту словами: «Марго, не позорь себя!»

Но самое разрушительное для всей сцены — её эффективность.

На рассвете субботы Мастер действительно оказывается в возвращённом подвальчике. Уже на закате того же дня Азазелло приходит и говорит: «Прощайтесь с подвалом, прощайтесь скорее». Через несколько минут подвал поджигают: «Гори, гори, прежняя жизнь!»

Таким образом, ради возвращения Мастеру жилья Могарыча похищают, избивают, выселяют, стирают из домовой книги, восстанавливают документы Мастера — а пользоваться результатом всей этой операции Мастер может лишь несколько часов. Затем сам же «суд Воланда» уничтожает предмет спора.

Более того, никаких общественных последствий восстановления Мастера не существует. Никто не узнаёт, что донос Могарыча был корыстным. Никто не признаёт Мастера невиновным. Его литературная репутация не восстановлена. Его исчезновение не отменено. Для официальной Москвы он фактически так и остаётся пропавшим человеком.

И даже наказание Могарыча оказывается почти фиктивным. Примерно через сутки он приходит в себя, возвращается в Москву, обнаруживает сгоревший дом, но уже через две недели живёт в прекрасной комнате в Брюсовском переулке, а через несколько месяцев занимает кабинет Римского в Варьете.

Получается практически гротескный баланс:

Критерий Оценка
Законность возвращения 1/10
Справедливость изгнания Могарыча как лишения выгоды от доноса 9/10
Справедливость методов 3/10
Реальное восстановление прав Мастера 1/10
Публичная реабилитация Мастера 0/10
Компенсация причинённого ему ущерба 1/10
Обеспечение Мастера жильём 0/10
Эффективность наказания Могарыча 2/10
Общая практическая эффективность операции 0–1/10

Поэтому наиболее точный вывод следующий.

В бытовом, юридическом и практическом смысле возвращение подвальчика — почти театр абсурда. Мастер не получает устойчивого права на жильё; общество не узнаёт правду; его репутация не восстанавливается; Могарыч вскоре устраивается ещё лучше; а сам предмет тяжбы через несколько часов уничтожается.

Единственное несомненное достижение Воланда состоит в том, что Могарыча на короткое время лишают непосредственного результата его доноса и позволяют Мастеру провести последние часы земной жизни там, где он когда-то был счастлив. Это можно назвать личной компенсацией или кратким актом возмездия, но не восстановлением справедливости в полноценном смысле.

Поэтому сцена производит крайне двусмысленное впечатление: Воланд эффектно исправляет внешний симптом несправедливости, но не исправляет практически ни одного её последствия. Мастер остаётся неизвестным и исчезнувшим, его враги не разоблачены перед обществом, Могарыч продолжает благополучную жизнь, а возвращённый подвал сгорает.

Именно поэтому финальная формула здесь может быть такой:

Воланд не восстанавливает справедливость — он устраивает эффектный спектакль возмездия, который длится несколько часов и практически ничего не исправляет.


2 ВОПРОС: А тебе не кажется, что ситуация еще хуже? Потому что, раньше этот подвальчик занимал теплое и светлое место в памяти мастера и Маргариты? Теперь же после такого фокуса с "восстановлением справедливости" эта память о прекрасных днях сгорела в огне пожара?

ОТВЕТ ИИ:
Да, бро. И вот это действительно делает сцену ещё тяжелее. Потому что до вмешательства Воланда подвальчик хотя бы существовал у Мастера и Маргариты как сохранённый образ счастья.

Мастер вспоминает его почти восторженно: после выигрыша он снял эти комнаты, и дальше буквально говорит: «Ах, это был золотой век» — вспоминает отдельную квартирку, маленькие окна, сирень, липу, клён, печку. То есть подвал — это не просто недвижимость. Это материальная оболочка лучшего периода его жизни: любовь Маргариты, роман, одиночество, безопасность, творчество.

А дальше Воланд якобы «исправляет» произошедшее — и в результате происходит следующее:

1. Мастера насильно возвращают в прошлое.
Он сам предупреждает: «вообще не бывает так, чтобы всё стало, как было». И оказывается прав.

2. На несколько часов создаётся искусственная декорация прежнего счастья.
В подвале опять всё «как было», Мастер спит там, Маргарита читает роман. Но это уже не прежняя жизнь — это её сверхъестественная реконструкция перед окончательным исчезновением.

3. Затем эту декорацию уничтожают физически.
Азазелло говорит: «Прощайтесь с подвалом», после чего начинаются пожар и знаменитое: «Гори, гори, прежняя жизнь!» — «Гори, страдание!»

И вот здесь твоя мысль попадает очень точно: раньше прошлое было потеряно, но не уничтожено. Теперь оно уничтожено окончательно.

Конечно, буквально память Мастера не сгорает — более того, позднее он говорит: «Я теперь ничего и никогда не забуду». Поэтому нельзя утверждать, что Булгаков прямо написал: «Воланд испортил ему воспоминания». Это уже наша психологическая интерпретация.

Но образ памяти действительно меняется.

До Воланда:

подвал = «золотой век» ; любовь ; роман ; сирень ; лампа ; безопасность.

После Воланда к этому образу навсегда присоединяются:

Могарыч ; насилие ; магическое выселение ; отравление ; смерть ; пожар ; бегство.

Получается страшная штука: Воланд не просто не вернул Мастеру прошлое. Он вторгся в единственное место, где это прошлое ещё оставалось нетронутым, — в его память — и устроил там финальную сцену уничтожения.

Причём особенно жестоко выглядит именно реплика «Гори, гори, прежняя жизнь!». Ведь несколько часов назад эту самую «прежнюю жизнь» зачем-то с чудовищными усилиями восстанавливали. Если она должна сгореть — зачем вообще было выселять Могарыча и возвращать Мастера?

Поэтому итог становится ещё хуже:

практической пользы — почти ноль;
юридического восстановления — ноль;
общественной реабилитации — ноль;
Могарыч практически не пострадал;
дом уничтожен;
а последнее материальное место счастливой памяти Мастера превращено в пепелище.

И я бы теперь сформулировал ещё жестче:

До Воланда у Мастера отняли счастливую жизнь, но оставили ему память о ней. Воланд на несколько часов возвращает декорации этой жизни — только затем, чтобы сжечь и их.

Поэтому «восстановление справедливости» начинает выглядеть не просто бессмысленным, а почти издевательским: сначала человеку показывают утраченное счастье ещё раз, затем уничтожают его уже окончательно.