Группа крови

Посвящается нерожденным детям

Они росли по соседству с младших школьных лет.

После ташкентского землетрясения 1966 года огромная реконструкция города смешала людей из самых разных районов. Так они и стали соседями, новыми друзьями, одноклассниками.

Их детство прошло среди пыльных дорожек, по которым дети добирались в школу, чуть ли не по щиколотку утопая в лёгкой, струящейся пыли. Среди огромных старых орешин, каким-то чудом переживших строительство новых жилых массивов. Среди пьянящих запахов летних ташкентских вечеров. Среди непролазной грязи после осенних дождей. На зимних горках и раскатанных до зеркального блеска тротуаров — лучших катков, по которым мальчишки носились в кирзовых сапогах.

Футбольные баталии до самой темноты, штабы в подвалах, походы на речку — всё это стало их общим, незатейливым детством.

Никто никогда не говорил:

— Мы дружим.

Это было бы так же странно, как сказать:

— Мы дышим одним воздухом.

Они просто знали друг друга, как данность.

Никто из них не помнил дня, когда другой появился в его жизни. Поэтому им казалось, что так будет всегда.

Но если сказать, что он всегда как-то особенное выделял её среди остальных, было бы не правильно. Ребята стали замечать её, когда ей исполнилось тринадцать.

Она выросла без отца.

Он исчез из её жизни так давно, что девочка совершенно его не помнила. Осталась только мать. Но мать под тяжестью жизненных невзгод однажды рухнула как личность. Она пила, перебивалась случайными заработками и постепенно тоже исчезала из жизни собственной дочери.

В доме пахло дешёвым перегаром и табачным дымом. На столе давно не появлялась полноценная горячая еда, а по вечерам не звучали разговоры, которыми матери обычно согревают своих дочерей.

Наверное, именно поэтому она очень рано научилась обходиться без чужой заботы.

Летом она почти всегда ходила босиком. В детстве — потому что обувь экономили. Но и повзрослев, она снимала её сразу, как только представлялась возможность, и шла босиком так легко, словно земля была мягким ковром.

Летом она всегда носила чёрное платье. Никто не знал, откуда они у нее брались. Иногда казалось, что это было одно и то же платье, которое каким-то чудом росло вместе с ней. Она надевала его каждое утро, вечером стирала и утром снова выходила в нём во двор.

Странно, но это платье не выглядело заношенным и совсем не делало её бедной или жалкой. Наоборот, оно стало частью её самой. Он не мог представить её летом в другой одежде.

Большой компанией они часто ходили купаться на речку. По дороге покупали дешёвое вино, а гранёные стаканы «заимствовали» у автоматов с газированной водой. Она никогда не пила и не курила.

На берегу она спокойно снимала своё чёрное платье, оставаясь в простом купальнике из черного сукна — таком же скромном, как вся её жизнь. Ни сменной одежды, ни даже полотенца у неё не было.

Искупавшись, она снова надевала своё чёрное платье поверх ещё влажного купальника и босиком шла по раскалённому асфальту, будто совсем не настолько горяч был асфальт.

А уже лет в пятнадцать мальчишки начали заглядываться на неё.

Тогда впервые стало заметно, какой красивой становится её фигура.

Не изнеженная. Не хрупкая. А сильная.

Смуглая от солнца кожа. Крепкие плечи. Длинные ноги человека, привыкшего ходить пешком, плавать, лазить по деревьям и не бояться никакой работы.

В её теле не было ничего показного. Оно существовало не для того, чтобы им восхищались.

Оно просто жило.

Она совсем не пользовалась косметикой. Наверное, потому, что не умела смотреть на себя глазами других людей.

Именно поэтому была по-настоящему красивой.

В её лице не было ни тени старания понравиться.

Она словно никогда не защищалась от мира.

Жила среди последствий человеческого зла, но так, будто само зло было всего лишь старым домашним псом, который лениво брёл за ней, высунув язык.

Она его не боялась.

Именно поэтому она не умела защищаться.

Но почему в тринадцать лет он вдруг обратил на неё внимание?

Тому была особая причина.

Он вернулся после долгой летней поездки с родителями на море, в Сочи, а потом — по Кавказу. Его глаз успел отвыкнуть от привычного. Всё воспринималось немного по-другому, чем до поездки. Все ребята повзрослели, у девочек появились новые формы.

Но главным преображением, которое поразило его, был внешний вид той самой девчонки.

Она была в своём обычном чёрном платье и, как всегда, гуляла босиком.

Но причёска...

Вместо неубранной копны тёмных волос её голову украшало идеально выполненное каре — модный тогда сессон.

В тринадцать лет.

У такой простушки, как она.

Откуда?

Секрет скоро раскрылся сам собой.

В её подъезде появилась новая соседка — молодая одинокая женщина, лет тридцати, не больше. Она оказалась парикмахером.

Узнав, что Вика (а именно так звали эту девочку) — практически сирота, она решила заботиться о ней.

Ту женщину звали Светлана.

Для всех — Света.

Для Вики — тётя Света.

С тех пор к черному платью и босым ногам, в её облике добавилось это всегда безупречное каре.

Когда ребята из компании стали постарше, теплыми вечерами они обычно собирались в беседке между домами. Это было их любимое место. Здесь разговаривали обо всем на свете, смеялись, спорили и обязательно пели под гитару.

Обычно большая часть ребят расходилась еще до начала программы «Время». В десять часов вечера почти в каждом доме включали телевизор: сначала смотрели новости, а затем — художественный фильм. Для многих это было негласным семейным правилом: к началу программы нужно быть дома.

Но в беседке оставались те, кого телевизор совсем не интересовал или у кого его просто не было. Они могли сидеть там до полуночи.

Вика почти всегда была среди них. Телевизора у нее дома не было, а возвращаться в пустую квартиру, где ее никто не ждал, совсем не хотелось. Поэтому она задерживалась дольше всех. А иногда, когда расходились уже абсолютно все, еще долго сидела одна в опустевшей беседке, наслаждаясь тишиной теплого ташкентского вечера.

Он любил петь под гитару. Ему нравилось, как звучал его голос, как знакомые песни оживали в их общем исполнении в вечерних сумерках. И это нравилось всем в беседке. Наверное, и Вике, которая часто подпевала, смущаясь и оттого негромко. Возможно, ей нравился именно его голос; возможно, она улыбалась, когда он начинал очередную песню. Но также возможно, что ничего этого не было, потому что на самом деле ничего особенного между ними тогда не происходило. Они были просто частью одной компании, где каждый занимал свое место. Сидели рядом со всеми, смеялись вместе со всеми. Ни признаний, ни долгих прогулок, ни сказанных украдкой слов.

По окончании восьмого класса некоторые из ребят ушли из школы: кто — в техникум, кто — в ПТУ, а кто и вовсе пошёл работать.

Он окончил восемь классов в 1969 году и поступил в техникум. Вика осталась в школе ещё на год, а в 1970 году устроилась ученицей в салон красоты к своей соседке Светлане.

Спустя совсем немного времени она так хорошо освоила ремесло, что сначала начала стричь ребят из их компании, а потом и девчонки стали доверять ей свои причёски.

Денег Вика никогда не брала.

— Для практики, — улыбаясь, говорила она.

Раньше другие девушки относились к Вике довольно безразлично. В компании были пацаны, девчонки — и отдельно Вика.

Но после того как она стала стричь, всё неожиданно изменилось.

Теперь её стали уважать.

К себе домой она никого не приглашала. Обычно стригла прямо во дворе, в беседке, пока остальные сидели рядом, болтали, смеялись и пели песни.

Странно, но сама Вика почти не изменилась.

Всё то же чёрное платье.

Всё те же босые ноги при первой же возможности.

Всё то же безупречное каре.

Итак, всё шло своим чередом.

Вечера в беседке, общие прогулки, зимой — игры в снегу, праздники, которые отмечали всей компанией, поцелуи, купание в речке в жаркие летние дни.

Ребята учились, влюблялись. Образовывались новые пары, другие распадались, но все они по-прежнему оставались одной компанией: на первый взгляд почти безразличные друг к другу, но в то же время привязанные настолько, что их постоянно тянуло быть вместе.

Так продолжалось до лета 1973 года, когда бывшие одноклассники Вики окончили десятый класс.

В 1971 и 1972 годах выпускные вечера были ограничены по своему размаху. Для этого у властей были свои причины.

Но в 1973 году неожиданно объявили, что для гуляний выпускников будет предоставлена главная площадь города. В народе её называли Красной площадью, официально — площадью Ленина.

Выпускные вечера всегда привлекали молодёжь. И не только самих выпускников десятых классов, но и тех, кто оставил школу раньше.

В этот вечер к школам стекались самые разные люди: бывшие одноклассники, друзья, соседи, просто любопытные. Трезвые и уже не очень. Мирные и искатели приключений. В школу посторонних не пускали, только выпускников и их родителей.

Так было и в тот вечер — кажется, в субботу, 23 июня 1973 года, — когда возле школы собралась и их компания. Ребята уже были слегка навеселе. Девчонки обсуждали наряды выпускниц, среди которых было много подруг и просто хороших знакомых. Но Вики почему-то нигде не было видно.

Она появилась позже, когда официальная часть вечера уже подходила к концу. Её появление поразило всех. На Вике было белое платье — точно такого же покроя, как и её чёрное, но ослепительно белое. Казалось, в сгущавшихся сумерках Вика светилась в нём. На ногах у неё были, о чудо, новенькие белые босоножки на плоском каблучке. Когда она подошла ближе, все заметили тоненькую золотую цепочку на её шее.

Вика выглядела потрясающе. И пахла так же потрясающе — смесью лака для волос и каких-то невероятно нежных, зовущих духов. Тогда он понял, что Вика — настоящая красавица.

Мероприятия в школе подошли к концу. Выпускники высыпали во двор, а рядом, вдоль улицы, уже стояли «Икарусы» — заказные автобусы, готовые везти их на площадь Ленина.

Однако далеко не все выпускники собирались туда ехать. В те времена родители отлично представляли себе, во что может превратиться массовое ночное гуляние молодёжи практически без их контроля, и многих просто не отпустили. На каждый класс был выделен отдельный автобус, в котором вместе с выпускниками должен был ехать классный руководитель. Но автобусы не заполнялись.

И тогда кто-то предложил:

— Все желающие — бывшие одноклассники, друзья, садитесь! Места есть!

Он протянул Вике руку:

— Поедем?

Она кивнула, взяла его за руку, и они побежали к автобусу.

Так большая часть их компании оказалась в ту ночь на площади Ленина. По приезде договорились: обратно автобусы отправляются в три часа ночи.

А потом все просто окунулись в атмосферу гуляния.

Площадь уже была заполнена людьми. Никаких организованных мероприятий здесь не проводилось. В разных местах играли несколько ансамблей. Там, где звучала музыка, танцевали. Остальные просто бродили по площади — кто парами, кто большими компаниями.

Милиции было совсем мало, хотя подвыпивших хватало, и некоторые вели себя соответственно. Где-то посреди площади лежал вусмерть пьяный парень огромного роста. Но на него никто не обращал внимания.

Они с Викой в ту ночь всё время держались рядом. Не то чтобы оба понимали причину этого — просто так сложилось в ту ночь. Гуляли, ели мороженое, потом вдвоём ушли далеко от площади, миновали ресторан «Зарафшан» и забрели в сквер, где по красным дорожкам прогуливались уже совсем редкие парочки.

Когда часы показали без четверти три, они побежали обратно к автобусам. Там уже давно все собрались. Некоторые даже спали на сиденьях, ожидая отправления.

По пустому ночному городу автобусы домчались до школы быстро. Все стали прощаться, ёжась от предрассветного холода. Хотелось одного — поскорее домой, в тёплую постель.

Он пошёл провожать Вику.

Чем ближе они подходили к её дому, тем сильнее росло в ней какое-то мучительное несогласие с тем, что эта прекрасная для неё ночь закончится безрадостным одиночеством. Она снимет белые босоножки, белоснежное платье, золотую цепочку, как всегда ляжет спать — и никто не скажет ей: «Доброго сна». Никто не обнимет, не поцелует перед сном, как когда-то, когда она была совсем маленькой, делала мать. А когда она проснётся, рядом всё так же никого не будет.

Может быть, впервые в жизни ей стало так жаль себя, что она готова была заплакать. И только привычка сдерживаться, не раскисать удерживала её от слёз.

Нет! Не может быть, чтобы эта ночь закончилась вот так обыденно. Она так долго готовилась к ней, копила деньги, чтобы выглядеть красивой. Ей так хотелось праздника... И вот сейчас он закончится!

У подъезда она неожиданно спросила:

— Зайдёшь?

Он кивнул.

Так он впервые оказался у неё дома.

Вика открыла дверь ключом, и они вошли в однокомнатную квартиру. То, что он увидел там, поразило его.

Большая комната — «зал», как её называли в те времена, — была почти совершенно пустой. В одном углу стояла старая массивная железная кровать, на которой были сложены вещи. В другом, ближе к балконному окну, — деревянная кровать, застеленная чистым, но выцветшим покрывалом. Рядом стоял «венский» стул. На нём тоже лежали какие-то вещи, аккуратно прикрытые вышитой салфеткой.

А над стулом прямо в стену были вбиты в ряд три гвоздя.

На одном, на вешалке, висело знакомое чёрное платье Вики. На другом — простая вешалка из проволоки. Пустая.

Он понял: это место для её нового белого платья.

А на стуле, значит, лежали её повседневные вещи.

И всё.

На стенах были обои, оставшиеся, похоже, ещё со времён строительства дома. С потолка на проводе свисала простая электрическая лампочка — без абажура, без светильника.

А над самой кроватью висела фотография Мирей Матьё из журнала — с точно такой же причёской, как у Вики.

— Ты живёшь одна? — спросил он. — А где мама?

— Мама... — Вика сделала паузу. — Мама гуляет. Она нашла себе нового ухажёра, пока живёт у него.

Она помолчала и добавила:

— Давай попьём чаю. Я согреться хочу.

Они зашли на кухню. Там не было ни холодильника, ни шкафа для посуды — только покосившийся стол, одним краем опиравшийся на стену, словно без неё он непременно рухнул бы, и две табуретки.

Чайник на плите закипал долго, а он вдруг почувствовал необъяснимый и неведомый ему прежде прилив нежности и щемящей жалости. Нет, это был не порыв страсти. Это было что-то чистое — как сладостное дуновение весеннего ветра или как предвкушение первого глотка холодной родниковой воды, когда изнываешь от жажды в жаркий день.

Вдруг, сам того не ожидая, он сказал:

— Идём, я тебя согрею.

И обнял Вику.

...

Чайник Вика выключила, когда вода в нём уже почти выкипела.

Из Викиной квартиры он вышел только к вечеру наступившего дня. Единственным свидетелем того, что произошло между ними, была Мирей Матьё на фотографии над кроватью.

Прощаясь, Вика сказала:

— Мы никогда уже не будем прежними.

Он не совсем понял, что она имела в виду. Но Вика улыбалась, а глаза её блестели от слёз. Он ничего не ответил, только с нежностью провёл рукой по её волосам.

С тех пор он бывал у неё каждый день. Эта бедная квартира стала для него настоящим дворцом, и не было в мире другого места, куда бы он стремился с такой же радостью.

****

Всё произошло так естественно, словно на знакомом дереве выросла ещё одна ветка.

Никто ничего не обещал. Никто не клялся в вечной любви. Да и само слово «любовь» тогда означало для них совсем не то, что стало означать много лет спустя.

Им казалось, что так взрослеют все. Дружба просто однажды становится поцелуями. Поцелуи — объятиями. А потом наступает момент, когда уже невозможно расстаться до утра.

И всё.

О семье они не говорили никогда. Даже мысли такой не возникало. До свадьбы надо было ещё когда-нибудь дорасти.

Через много лет он часто думал об этом.

Почему почти у каждого парня во дворе была такая Вика? Почему отношения длились иногда годами? Почему они казались такими настоящими? И почему потом большинство этих ребят женились совсем на других девушках?

Долгое время ему казалось, что ответ следует искать в нравственности. Потом — в психологии. Потом — в различии характеров.

И только зрелость принесла ему совсем другую мысль.

Они были готовы к близости, но ещё не были готовы к браку. Тела повзрослели раньше сознания. Они уже умели быть мужчиной и женщиной, но ещё продолжали жить с ощущением, что настоящая взрослая жизнь когда-нибудь начнётся потом.

Их отношения не были ложью.

Они были настоящими.

Но настоящее не обязательно становится вечным.

И всё-таки это была ступень. Только никто из них не задумывался, куда ведёт вся лестница.

А иногда жизнь заставляла подниматься по ней быстрее, чем человек был готов. Перескакивая через несколько ступеней сразу.

****

Так продолжалось до ноября 1973 года. Мать не появлялась и вообще не давала о себе знать. Светлана улыбалась, глядя на них, как на своих детей, подкармливала: приносила то блинчики, то пельмешки, то баночку домашней баклажанной икры. С Викой они часто говорили о своём, женском. Он не вмешивался, даже не думая о том, что ему стоило бы знать, о чём они говорят.

Пока однажды, в начале ноября, Вика вдруг не сказала:

— Я беременна.

Он сначала не понял.

Потом засмеялся.

Потом перестал смеяться.

Они долго сидели рядом на её кровати. Она плакала. Он молчал.

О будущем они не говорили никогда.

И вдруг оказалось, что оно уже наступило.

— Что теперь? — спросил он.

Она ответила не сразу:

— Светлана советует делать аборт.

В их окружении прерывание беременности было почти обыденностью. Во всяком случае, о нём говорили постоянно. Знали разные способы, советовали друг другу, к кому обратиться.

Он только кивнул.

Не потому, что был согласен.

А потому, что другого ответа у них тогда просто не существовало.

Деньги заняла Светлана. Врача тоже нашла она — среди своих постоянных клиентов.

Казалось, проблема почти решена.

Оставалось только пережить один день.

Они договорились никому ничего не говорить. В то время такие вещи старались переживать молча.

****

Врач принимала у себя дома после работы. Жила она там же, на Чиланзаре, в нескольких остановках на троллейбусе. Они приехали вовремя.

Женщина, открывшая дверь, почти не смотрела им в глаза.

Она была спокойной.

Слишком спокойной.

Будто делала это каждый день.

— Ты посиди там, на скамеечке во дворе, — сказала ему врач.

Он спустился, вышел во двор и послушно сел на старую лавку под урючиной. Но почти сразу понял, что сидеть не может. Всё внутри сжималось от напряжения или предчувствия чего-то неминуемого и страшного. Он встал и принялся ходить по двору.

Прошло минут двадцать. Может быть, полчаса.

Потом сорок минут.

Потом час.

И вдруг он услышал сирену скорой помощи.

Во двор въехал «рафик» с красными крестами.

Из машины поспешно вышли все: акушерка, санитар и водитель. Вытащили носилки и скрылись в том самом подъезде, где находилась квартира врача.

Он не представлял, как должен поступить, но что-то толкало его наверх, к той двери, которая час назад разделила его с Викой. После недолгого колебания он бросился вверх по лестнице.

Дверь была закрыта. За ней слышались голоса, какая-то возня.

И вдруг дверь распахнулась.

Выносили носилки.

На них лежала Вика.

— Скорее в машину! — механически повторяла молодая акушерка. — Скорее!

От этих слов у него зашевелились волосы на голове.

Лицо Вики было белым. Почти прозрачным.

— Что случилось?!

Никто не ответил.

Носилки с Викой спустили во двор и погрузили в скорую. Врач, на ходу накинув незастёгнутое пальто, забралась через заднюю дверь и села рядом с носилками. Там же села акушерка.

Закончив погрузку, водитель почти бегом бросился к своей двери.

И тут он понял: скорая сейчас уедет, а он останется здесь один. Без Вики. Без ответа. Не зная, что с ней.

Эта мысль показалась ему невыносимой.

Он бросился к машине и застучал в заднюю дверь:

— Стойте! Возьмите меня с собой! Мне уже можно, я совершеннолетний!

Водитель выскочил из кабины, распахнул заднюю дверь и прохрипел впопыхах:

— Залезай. Там разберёмся.

Он забрался внутрь.

Теперь он мог видеть лицо Вики. Она была в сознании. Увидев его, даже попыталась поднять руку и помахать ему, но пошевелились только пальцы.

Ей было больно. И страшно.

От сознания этого у него всё сжималось в груди.

В приёмном покое неотложки всё происходило очень быстро.

Каталка. Крики. Врач. Операционная.

Кто-то сказал:

— Поздно привезли...

Он не сразу понял смысл этих слов.

А когда понял, его начал бить озноб. Он опустился прямо на пол возле стены.

И вдруг, неожиданно для самого себя, подумал:

«Я хочу, чтобы она жила. Если есть Бог, Он поможет мне... Помоги мне!»

Его вернул в сознание чей-то громкий крик:

— Срочно кровь!

Выбежавшая в коридор медсестра схватила его за плечо:

— У неё редкая группа. Дежурного запаса не хватит! Звони кому угодно — родителям, друзьям! И сам бегом в лабораторию, на экспресс-анализ!

Он бросился вслед за сестрой к дежурному телефону. Успел дозвониться только одному другу. Ночью транспорт в городе замирал почти полностью — автобусы уже заканчивали маршруты. Счастье, что был ещё только вечер.

Без лишних объяснений сказал просто и твёрдо:

— Ребята, в неотложку, срочно. Нужна кровь. Приезжайте, кто сможет.

Всё. Времени нет. Бегом в лабораторию.

Через несколько минут лаборант взяла у него кровь из пальца. На пластинке появились несколько красных капель. Она добавила к ним какие-то реактивы, покачала пластинку, внимательно посмотрела.

Потом проверила что-то ещё.

И вдруг сказала:

— Надо же... Группа подходит. И резус совпал. Пошли!

Его завели прямо в реанимационный блок и уложили на кушетку. В вену вошла толстая игла. По прозрачной трубке его горячая кровь потекла во флакон.

Она должна была уйти туда, за стерильную ширму, где врачи боролись за Викину жизнь.

В этот момент он не думал ни о будущем, ни о том, что будет завтра.

Он просто отдавал себя, чтобы она жила.

В это время в приёмный покой, запыхавшись, вбежали трое их друзей — Юрка, Сашка и Фарход.

Помощь Вике от них уже не потребовалась, но дежурный врач, оценив такой порыв, сказал:

— Раз уж приехали — сдавайте. Нам запас пополнять надо.

Пацаны без лишних слов закатали рукава.

****

Вика выжила. Но цена того вечера оказалась огромной.

Из-за тяжёлого осложнения и последовавшей операции детей у неё больше быть не могло.

Для самой Вики эта история большой огласки, по сути, не получила. На девочку из неблагополучной семьи, с пьющей и почти исчезнувшей из её жизни матерью, официальные структуры и «общественность» предпочли закрыть глаза. Дело постарались поскорее забыть.

А вот врача судили.

На суде учли и то, что она не бросила Вику истекать кровью в квартире: вызвала скорую, поехала вместе с ней в больницу и до конца пыталась её спасти.

Врач получила три года лишения свободы и лишилась права заниматься медицинской практикой.

А он?..

Тот вечер у операционной, запах эфира и переливание собственной крови намертво выжгли из его головы саму мысль о том, что они с Викой когда-нибудь могут расстаться.

Когда Вику выписали из больницы, он уже ждал её дома.

Свои вещи он собрал быстро — не больше, чем могло поместиться на одном стуле, — и просто сказал родителям, что теперь будет жить у Вики.

Родители были в шоке.

Для них это оказалось полной неожиданностью. В те времена едва ли не девяносто процентов жизни подростков проходило за пределами родительского внимания. Поэтому они просто ничего не знали — ни про Вику, ни про их отношения, ни про беременность, ни про аборт, едва не стоивший ей жизни.

Так они и прожили год с небольшим. Вика скоро вышла на работу, чувствовала себя хорошо. Ходила гордо: теперь на третьем гвозде над их кроватью висели его рубашки и брюки.

Потом он закончил техникум, и пришло время идти в армию. На заводе ему выплатили «подъёмные» — целых двести семьдесят рублей.

На эти деньги он купил два простых обручальных колечка.

В последний вечер перед отправкой они сидели вдвоём. С плаката над кроватью на них всё так же смотрела Мирей Матьё.

Он достал колечки и одно надел Вике на палец. Второе она надела ему.

В армию Вика писала ему каждый день.

У него рука не поднималась выбрасывать её письма или сжигать. Тогда он придумал выход: стал отправлять их обратно. Вместе с каждым своим письмом вкладывал в конверт по нескольку её писем.

Так дома у Вики скопился целый чемодан писем.

А когда он вернулся из армии, в аэропорту его встречала Вика.

В белом платье.

В белых босоножках на плоском каблучке.

С тонкой золотой цепочкой на шее.

И с колечком на безымянном пальце правой руки.

Из аэропорта они поехали прямо к Вике.

Дома она приготовила настоящий пир. Но без спиртного. Вика никогда не пила алкоголь, принесший ей столько боли.

Комната тоже изменилась. В ней появился стол, вокруг которого стояли новые стулья. На кухне теперь были холодильник и новая газовая плита.

Даже раковина была новая. Правда, смеситель над ней оказался по-женски перевязан бинтом, но это не особенно помогало: вода всё равно брызгала из-под крана во все стороны.

Он посмотрел на это хозяйство и по-хозяйски заявил:

— Ну, теперь в этом доме будет порядок.

Светлана вскоре вышла замуж за вдовца с шестью детьми. Его жена скоропостижно умерла от какой-то неизлечимой болезни. Он был верующим, ходил в церковь. Ещё до брака с ним Светлана уверовала и приняла крещение.

Теперь они часто приходили в гости всей семьёй и звали их с Викой на собрание.

Муж Светланы не раз беседовал с ним о Боге. Говорил и о них с Викой. Убеждал, что им надо расписаться: пока их брак не зарегистрирован, они, по его мнению, живут во грехе и перед Богом не являются мужем и женой.

Но он не соглашался.

— Если бы мы не жили вместе, вот это был бы грех. У нас одна кровь, — говорил он. — Мы Богом ею венчаны. А человеческое мнение меня мало беспокоит.

Спустя годы они решили взять из детского дома маленькую девочку.

Но тут обнаружилось неожиданное препятствие: официально мужем и женой они всё ещё не были. Для удочерения пришлось идти в ЗАГС.

Перед регистрацией им, как полагалось, дали месяц на размышление.

Через месяц они расписались.

А потом в их доме зазвучал детский смех.

Когда дочка подросла, они никогда не скрывали от неё, почему когда-то решились на этот шаг. Они были убеждены, что это их долг — перед тем нерождённым ребёнком, которого они когда-то не сумели сохранить.

Вернуть его было невозможно.

Но можно было дать семью другому ребёнку.

Летними вечерами они любили вместе ходить босиком по теплому от жаркого солнца асфальту.

Львов, 1976 год — Чимган, 2026 год.