О рубаи и переводах рубаи с таджикского на русский

          КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ О РУБАИ И О ПЕРЕВОДАХ РУБАИ
               С ТАДЖИКСКОГО ЯЗЫКА НА РУССКИЙ ЯЗЫК       


               Содержание любого рубаи - душа,
               Подумай об этом, стихотворец, не спеша,
               Ведь вставленная даже в раму золотую,
               Картина бездушная не стоит и гроша.
    
                Абдукаюм Мамаджанов

   
     Рубаи  - это жанр восточной поэзии, лаконичное четверостишие, в котором сконцентрированы глубокая мысль, философское обобщение и тонкое чувство формы. В таджикской литературе с древнейших времён рубаи занимает особое место и является классической поэтической традицией. К этому жанру обращались большинство классиков таджикско-персидской поэзии: Рудаки, Хайям, Хафиз и многие другие.

     Традиционное рубаи  строится по строгим правилам рифмовки (обычно схема ААБА, или реже АААА) и опирается на особенности таджикского стихосложения, где очень важную роль играют количество слогов (обычно 12 слогов в каждой строчке, или же по 12 слогов в рифмуемых 1, 2 и 4-й строчках и 13 - в нерифмуемой 3-й строчке)  и долгота гласных.

      Хотя правила рифмовки, а также ритм играют важную роль в формировании рубаи, главным в нём, впрочем как и в любом другом жанре художественных произведений, является содержание. А на содержание рубаи во все времена оказывали огромное влияние общественно-политические процессы, которые происходили на данном отрезке истории человечества. К примеру, в средние века одной из распространённых тем как в таджикской литературе в целом, так и в жанре рубаи была религиозная тема, теснейшим образом связанная с историей Ислама и его вероучением.

       Одни поэты по-всякому восхваляли Ислам, его основы, историю пророков и святых, подвиги сподвижников Пророка Мухаммада (с), в произведениях некоторых других же просматривались элементы недопонимания религиозных догм и попытки их разъяснения, или даже, хотя и робкие, но борьбы с этими догмами. Однако написать что-то в малейшей степени противоречащее религиозным канонам и нормам, было смертельно опасным делом. Поэтому авторы рубаи такого содержания не только скрывались под различными псевдонимами, но и попросту, скрывая своё авторство, приписывали  авторство своих произведений другим ушедшим из жизни поэтам. Очень часто в роли такого громоотвода выступало имя Хайяма.

      Но, если допустить, что Хайям боролся с религиозными догмами, очень легко впасть в заблуждение относительно понимания идейной направленности его поэзии. А если осознаём, что поэт осуждает неправильную трактовку религиозных норм и неосмысленное фанатическое их исполнение, то мы приблизимся к пониманию его замыслов. Тогда мы поймём, что Хайям в свои рубаи сумел вложить общие для всего человечества думы. Станет ясно и актуальность в условиях современности вопросов, которые волновали поэта, а следовательно и человечество, ещё в средние века:  в чём смысл жизни в этом мире? Зачем нужно верить во что-то, во что конкретно верить и как? Что нас ожидает за смертью, которая обнажает покровы вечности? И т.п.

     Для современных читателей, в том числе и таджикоязычных, в некоторой степени усложняют понимание истинного смысла рубаи Хайяма и использованные им образы. К примеру, образ вина, обильно используемый Хайямом в своих рубаи, часто носит метафизический смысл, как символ познания жизненных реалий, философского экстаза, божественного откровения.

     Эти и другие особенности рубаи, написанные на таджикском языке способствуют тому, что при их переводе на другие языки, в том числе и на русский язык, возникают очень много препятствий на пути точной передачи замыслов авторов. Именно по этой причине существуют десятки разных вариантов переводов одного и того же рубаи с таджикского языка, к примеру, на русский язык.

       Для читателей этой заметки проиллюстрирую это на примере своего перевода следующего рубаи Омара Хайяма с таджикского языка на русский язык:

  Мурге дидам, нишаста дар бораи Тус,
Дар пеш нихода каллаи Кайковус
Бо калла хамегуфт, ки: «Афсус, афсус!
Ку бонги чарасхову кучо нолаи кус?

      В моём переводе на русский язык это рубаи выглядит так:

Птичка, сидящая на городской стене,
Спрашивала у черепа: "Скажи ка мне,
Где громкая слава твоя, о Кайковус*,
И как ты оказался в мёртвой тишине?

-------------------------------------------------

* Кайковус – Древнеиранский царь, один из главных героев поэмы Фирдоуси «Шахнаме», упоминается и в «Авесте» третьим в перечне Кавиев.


         Прежде, чем перевести это рубаи Омара Хайяма, я поинтересовался переводами, осуществлёнными такими известными переводчиками, как Цицилия  Бану, Осип  Румер,  Анатолий  Старостин,  Владимир  Державин и Герман  Плисецкий. Сказать, что эти переводы меня озадачили, ничего не сказать. Кроме более менее близкого к замыслу автора рубаи перевода Цицилии Бенициановны Бану (кстати, жены классика таджикской советской поэзии Абулкасыма Лохути) остальные переводы явно кричали, что сделаны не совсем удачно.
 
        Здесь справедливости ради следует отметить, что игра с многозначными словами и связанность с исламской философией, суфийской символикой, историческими событиями, бытовыми реалиями средневекового Востока, характерная для рубаи Омара Хайяма, часто не имеет прямых аналогов в русском языке, и переводчикам невольно приходится искать компромисс: передать смысловой слой, но потерять игру слов, или попытаться обыграть звучание, рискуя исказить смысл. И в одном, и в другом варианте перевода велик риск неточной передачи того, что поэт вложил в своё рубаи.

       Сначала хотел было, досконально разобрать каждый из этих переводов, и понять, почему же уважаемые переводчики так далеко ушли от переводимого текста, и так  исказили замысел великого Хайяма. Но, подумав, пришёл к выводу, что, если предложу вниманию взыскательного читателя полный дословный (подстрочный) перевод текста рубаи с таджикского языка на русский язык, сам читатель поймёт степень соответствия, или несоответствия этих переводов критериям поэтического перевода:


Мурге дидам, нишаста дар бораи Тус,
Дар пеш нихода каллаи Кайковус
Бо калла хамегуфт, ки: «Афсус, афсус!
Ку бонги чарасхову кучо нолаи кус?


Мурге дидам – увидел я птичку; нишаста – сидя; дар бораи – на стене; Тус – Тус, здесь название города;

Дар пеш – перед собой; нихода – положив; каллаи – голову; Кайковус - Кайковус – Древнеиранский царь, один из главных героев поэмы Фирдоуси «Шахнаме», упоминается и в «Авесте» третьим в перечне Кавиев;

Бо калла – голове; хамегуфт, ки – говорила, что; афсус, афсус – жаль, жаль, или увы, увы;

Ку? – где?; бонги – гром; чарасхову – колоколов и; кучо? – где?; нолаи – плач; кус – барабан.


       А теперь судите сами о качестве переводов упомянутых авторов:


На стенах Туса я увидел утром рано
Над мертвым черепом царя Кавуса – ворона,
Он каркал: “Где они теперь, - увы, увы!
-Напевы бубенцов и крики барабана?»
                (Осип Румер)

       (Утром рано? Мёртвый череп? Ворона? Каркать? Напевы  бубенцов? Крики барабана?)


Я слыхал у развалин Туса голос хриплый седой совы,
Там глядела она в глазницы Кей-Кавусовой головы.
Голове она говорила: «Где же звон боевых колокольцев,
Где же гром барабанов военных? Всё исчезло – увы, увы!»

                (Анатолий Старостин)

(Слыхал? Развалин? Голос хриплый? Седая сова? Глазницы Кей-Кавусовой головы? Звон боевых колокольцев? Гром барабанов военных?)


 Думаю, достаточно. Уважаемые читатели сами в силах разобраться что к чему, и понять, до какой степени переводы далеки от оригинала.


Увидел птицу я среди руин твердыни
Над черепом царя, валявшимся в пустыне.
И птица молвила: «Ты ль это Кей-Кавус?
Где ж гром твоих литавр? Где трон и меч твой ныне?

                (Владимир Державин)
Вижу: птица сидит на стене городской,
Держит череп в когтях, повторяет с тоской:
«Шах великий! Где войск твоих трубные клики?
Где твоих барабанов торжественный бой?»

                (Герман Плисецкий)
На башне Туса птица мне предстала:
Царя Кавуса череп созерцала,
-Увы, увы! – Как будто повторяла,
-Где колокола глас, где гром кимвала?
                (Цицилия Бану)

               
       Думаю, что уважаемые читатели убедились, что в четырёх строках таджикского рубаи поэт может вместить целую философскую концепцию, игру слов, аллюзию на религиозные или мифологические сюжеты. Русский язык, обладая иными ритмическими и синтаксическими возможностями, не всегда позволяет сохранить эту сжатость без потери выразительности. Переводчик нередко оказывается перед выбором: либо добавить поясняющие слова, чтобы читатель понял отсылку, либо пожертвовать частью культурного подтекста ради сохранения формы.

        Таким образом, перевод рубаи с таджикского на русский — это не просто передача слов с одного языка на другой, а сложный творческий акт, требующий глубокого понимания обеих культур. Переводчик здесь выступает не только как лингвист, но и как интерпретатор, посредник между двумя мирами. Именно благодаря  труду переводчика русскоязычный читатель может прикоснуться к мудрости и красоте восточной поэзии, услышать голос древних поэтов сквозь века и расстояния.

      Важно отметить и то, что переводы способствовали укреплению межкультурных связей. В эпоху, когда диалог между народами становится всё более необходимым, роль переводчика выходит за рамки ремесла и приобретает общественное значение.  Он своим трудом демонстрирует, что литература — это универсальный язык, способный объединять людей, несмотря на различия в традициях и мировоззрении.