Забытая война Гл. 5

Глава 5. Дорога в никуда

Представь себе дорогу на восток, лето 1915 года. Не одну дорогу — десятки, сотни, все пыльные тракты Виленской, Ковенской, Гродненской губерний, по которым в одну сторону движется войско, а в другую — то, что осталось от мирной жизни. Телеги, гружённые перинами и иконами. Коровы на верёвках, привязанные к задку телеги. Дети, посаженные на узлы, чтобы не потерялись в толпе. Старики, идущие пешком, потому что на телеге места уже нет. Это не бегство одной семьи. Это исход миллионов.

Приказ о выжженной земле

Весной 1915-го русская армия начала отступать. Горлицкий прорыв, падение Перемышля, потом Варшавы, потом Ковно и Вильны — фронт откатывался на восток быстрее, чем кто-либо готов был признать. И тогда Ставка, во главе с великим князем Николаем Николаевичем, отдала приказ, изменивший судьбу миллионов людей: отступая, не оставлять неприятелю ничего. Жечь хлеб на корню, если не успевали сжать. Угонять скот. Разбирать или сжигать мосты, амбары, мельницы. Население — по возможности — выселять вместе с армией, чтобы немцу не досталось ни хлеба, ни рабочих рук.

Замысел был военным, холодным, логичным на бумаге: лишить противника ресурсов на занятой территории. На деле это означало, что деревни, ещё вчера жившие обычной жизнью, за одну ночь получали приказ: уходить. Час, два на сборы. Кто не успевал — оставался под огнём или под немцем, но уже без коровы, без хлеба, без крыши, которую сожгли свои же, отступая.

Реки людей

Дороги превратились в живые реки. Беженцы шли рядом с отступающими частями, иногда смешиваясь с ними, иногда обгоняя, иногда путаясь под ногами у артиллерии и обозов. Никто толком не управлял этим движением — в первые месяцы 1915 года никакой единой службы для беженцев просто не существовало. Люди шли, куда шли все, куда указывал слух: там, на востоке, есть хлеб, есть свои, есть спасение.
По дороге умирали. От голода, от тифа, от холеры, от того, что старики и грудные дети не выдерживали пешего перехода в тридцать-сорок вёрст в день. Хоронили тут же, у обочины, иногда просто оставляли — идти дальше значило жить, останавливаться значило рисковать всей семьёй. Скот падал от бескормицы, и его резали прямо на дороге. Телеги ломались, и то, что везли годами, — сундук с приданым, отцовский тулуп, икону в окладе, — бросали в придорожную канаву, потому что нести это на себе уже не было сил.

К осени 1915 года, по подсчётам современников, с запада на восток двигалось несколько миллионов человек — беженцев из Царства Польского, из Литвы, из белорусских губерний. Цифра, которую сложно осмыслить: целый народ снялся с места и пошёл, не зная, куда придёт и что там найдёт.

Комитет великой княжны

Ещё в 1914 году, в первые месяцы войны, был создан Романовский комитет — под покровительством великой княжны Татьяны Николаевны, второй дочери императора. Задуман он был скромно — помощь детям, оставшимся без отцов на фронте. Но к 1915 году, когда хлынули потоки беженцев, комитет — в обиходе его называли просто Татьянинским — стал одной из немногих структур, пытавшихся хоть как-то навести порядок в этом хаосе.

Комитет открывал питательные пункты вдоль трактов, куда могли зайти обессилевшие семьи. Регистрировал беженцев — составлял списки, чтобы родственники могли найти друг друга, чтобы дети, потерявшиеся в толпе, не пропадали навсегда.
Организовывал приюты для сирот, санитарные отряды, пункты выдачи одежды. Работа велась силами добровольцев, сестёр милосердия, местных дворянок и купчих, жертвовавших временем и деньгами, — но масштаб бедствия был таков, что помощи хватало на немногих из многих.

Особое совещание по устройству беженцев

Государство спохватилось не сразу. Только в августе 1915 года было учреждено Особое совещание по устройству беженцев — правительственный орган, которому предстояло превратить стихийное бедствие в управляемый процесс. Совещание пыталось делать то, что кажется невозможным при таких масштабах: регистрировать людей, распределять их по губерниям вглубь страны — по разнарядке, по квотам, — организовывать перевозку по железной дороге тех, кто ещё мог доехать, а не идти пешком, выделять пособия, следить, чтобы принимающие губернии не отказывали в приюте.

На бумаге это выглядело системой. На деле — тысячи семей неделями сидели на вокзалах в ожидании эшелона, который мог и не прийти. Принимающие сёла в тыловых губерниях смотрели на пришлых беженцев настороженно: чужой говор, чужая вера — среди беженцев было много католиков-литовцев и белорусов-униатов, — лишние рты в деревне, которой самой не хватало хлеба.

Черневичи в стороне от реки

Черневичи не влились в эту реку. К тому времени, когда основная волна беженцев с запада покатилась через белорусские губернии на восток, деревня уже была занята — фронт застыл восточнее, немецкая комендатура уже считала дворы и коров, и уходить было поздно и, в сущности, некуда: с одной стороны немцы, с другой та самая дорога, забитая чужими такими же обездоленными людьми. Жена Степана Марта осталась не потому, что была смелее тех, кто ушёл, — а потому, что линия фронта прошла мимо, оставив Черневичи по немецкую сторону раньше, чем пришёл приказ уходить.

Так две судьбы разошлись в одной войне. Одни снялись с места и пошли на восток, теряя по дороге детей, стариков, имущество, но оставаясь на своей, русской стороне. Другие остались на месте, под чужим флагом, и научились жить с врагом за спиной. Ни одна из этих судеб не была легче другой. Просто линия фронта распорядилась по-разному.


В следующей главе мы вернёмся на восток, туда, куда пришли уцелевшие беженцы, — в тыловые губернии, где их встречали не хлебом-солью, а настороженным молчанием. И увидим, как из этого молчания и нужды родилось слово, которое запомнит вся Россия: беженец.


Продолжение следует…