Smеna stadiy

Мост называли Хэвернским, хотя города Хэверн не было уже лет сорок. Были устье и верфь на северном берегу, где по ночам горел прожектор над пустым доком; был торговый центр с прилепленными к нему заправкой и закусочной в одном помещении. Мост представлял собой полторы мили легированной стали, подвешенной в темноте меж двух пустот.

Мартин пересекал реку по Хэвернскиму во вторник и четверг — по вторникам и четвергам Фиона работала в ночь; дома становилось так невыносимо тихо, что было слышно гудение бойлера за стеной. Он оставлял машину на съезде у ветхой платной будки, шёл через пролёт до середины, стоял там минут двадцать и возвращался к машине. Иногда думал о чём-нибудь, но чаще — просто вглядывался в беспредельную ночь.

В этот четверг стоял туман — неподвижный и плотный, густой, как серное облако. Натриевые фонари висели в нём оранжевыми шарами, каждый сам по себе, светлячком. Под Хэвернскимом плескалась мгла. Раз в четыре минуты проезжал кто-нибудь, и стыки шли под ней — “так-так, так-так”; после тишина возвращалась.

Из мглы, на расстоянии шагов сорока, проявился мужчина.

Мужчина стоял по ту сторону перил, лицом к ночи, держась одной рукой за поручень; неспешно курил. Куртка на нём была рабочая, из тех, что выдают в портах, с кожаными эполетами на плечах; под ней рубашка, а на ногах кроссовки цвета пыли. Ему могло быть тридцать, а могло и пятьдесят пять. Издалека не разберёшь.

Мартин остановился в пяти шагах и сказал первое попавшееся:

— Холодрыга сегодня.

— Паршиво, это да, — откликнулся мужчина.

Акцент здешний, северный. Вкрапления ирландских корней — глухие окончания слов. Он затянулся, и огонёк окурка осветил мокрую щёку.

— Я не подхожу, если что. — Мартин положил ладони на перила, в двух метрах от руки незнакомца. — Постою.

Так они простояли тихую минуту.

— Терри, — сказал, наконец, мужчина.

— Мартин.

— Принято, Мартин. — Терри слабо усмехнулся. — Только не начинай, ладно?

— Я не собирался.

— Все обычно так начинают.

— Есть зажигалка? — вдруг спросил зачем-то Мартин.

Терри посмотрел на него — и скривил гримасу.

— Тебя табаком угостить?

— Нет... не курю. — поспешно отозвался Мартин.

— Ну, вот, — сказал Терри и опять усмехнулся. — А зажигалка тебе нахрена?.. Ладно.

Терри выудил зажигалку из кармана куртки, протянул над перилами, и Мартин увидел его руку вблизи. Жёлтые пальцы, ноготь на большом чёрный и сходящий; рука тряслась. Мартин ничего не сказал, взял зажигалку и чиркнул разок, понаблюдав за маленьким пламенем в ладони.

Терри наклонился к нему через поручень. Из его рта несло старым сидром и чем-то ещё, сладковатым и гадким.

— Ну, наигрался?

— Да... Спасибо. Держи. — Мартин протянул зажигалку обратно.

Терри взял её, по-прежнему слабо ухмыляясь.

— Ты вообще откуда взялся? Тут никто не ходит в такой час.

— Я хожу! — возразил Мартин, громче, чем ожидал. — Иногда. — добавил, уже тише.

Терри комментировать не стал.

Он начал говорить сам, минут через десять (пятнадцать, двадцать), без вступлений — будто продолжал разговор, прерванный кем-то когда-то. Восемь лет назад Терри работал во фрезерном цеху, в районе Хиллтон, жил с женой и двумя детьми над букмекерской конторой. Элли было три, Джо семь, Мэрион он знал дольше, чем себя. В электрощитке здания уже полгода что-то было неисправным — когда включали чайник, в общем коридоре моргал свет. Терри говорил об этом владельцу, владелец отвечал, что обязательно пришлёт человека, и человека не присылал. После каждой смены Терри собирался посмотреть щиток сам — каждый раз находилось что-нибудь: колики Элли, отит Джо, собственная трупная усталость и желание отдохнуть.

В одну из ночных смен ему позвонили. Он доехал до угла Хиллтон-роуд — дальше проехать не смог, потому как дорога была перекрыта. Прибежал на своих двоих — его не пропустили. Букмекерская контора тлела — остальное здание тоже.

— Понимаешь? — спросил он, — почти никогда не бывает так, чтоб не пускали.

Обвинений не предъявили. Дознание выявило неисправность электропроводки; местная газета напечатала заметку, где были сведены два числа: количество людских потерь и кадастровая стоимость сгоревшего здания. Терри, ясное дело, запил. Года через два разбил кому-то голову кружкой по мелкой причине, которую никто уже не вспомнит. Получил восемнадцать месяцев, отсидел одиннадцать. Далее были долгие месяцы хостела на Норт-Бридж-стрит, и ещё один хостел, и опять хостел, и снова хостел, и...

— И вот, — сказал Терри, — в этот вторник мне дали жильё.

— В смысле — дали? Просто так?

— Ну, как жильё, соцаренду. Во вторник вручили ключи. Платить не нужно, но могут попереть в любой момент.

Он докурил, взглянул на окурок и щёлкнул его в туман — Мартин проследил взглядом за оранжевой точкой, пока она не нырнула в туман.

— Хиллтон-роуд, дом пятьдесят два, — сказал Терри. — Даже улица та же.

— Дела...

— Ну, а что. Зато бесплатно.

Он засмеялся — коротким и сухим смехом.

— Я как заезжал заселяться, — продолжил он, — стоял на кухне минут двадцать. И понял, что вот так оно теперь и будет. Двадцать лет, если повезёт и не выпрут. Чайник, окно, койка. И ничего больше не будет.

Мартин слушал и чувствовал, как у него внутри что-то медленно и осторожно тонет.

Был его черёд. Мартин завёл очевидную шарманку: твоей, Терри, вины нет, это вина владельца, дознание так и записало же, наверное. Можно попросить другую квартиру, есть ведь процедуры, апелляции, есть люди, которые этим занимаются. Они тоже люди... Мартин говорил и говорил, и эти многоречивые, банальные трюизмы вместо утешения лишь мешали тишине. Оба были не в силах что-либо предпринять.

Терри терпеливо его слушал, временами даже кивал.

— А у тебя что? — перебил, наконец.

— В смысле?

— Мартин. Уже под утро, мы на мосту. Ты сюда просто постоять припёрся?

Туман колыхнулся.

— Э-э-э... Ничего?

— Рассказывай, не тяни. Только чур я первый, ну, если что, — Терри кивнул в туман под собой.

Мартину пришлось начать.

Ему было сорок семь. Он работал координатором по урегулированию убытков в страховой; четырнадцатый год пошёл, а должность та же. По службе Мартин звонил людям, которых затопило, у которых сгорел дом или приключилось иное несчастье; объяснял, почему затопило не совсем так, как нужно, что дома просто так никогда не сгорают и что несчастье — любимая маска случая. Сожалеем вашей потере, но. С Фионой были в браке двадцать один год и последний раз ссорились, наверное, перед свадьбой; после неё они не ссорились, они прорабатывали. Лили училась в Сорбонне на страхового юриста, у неё всё было хорошо, денег почти не просила. Ипотеке оставалось семь лет, по машине закончился лизинг — получилось выкупить без переплат по остатку. Отец Мартина лежал в доме престарелых в Уитли-Бэй и узнавал его раз через трое...

— И? — сказал Терри.

— И всё.

— В смысле всё?

— В том смысле, что всё. Больше ничего нет. — Мартин глухо продолжил. — Я просыпаюсь где-то в двадцать минут пятого. Каждую ночь, в двадцать минут пятого, а будильник на семь. И я лежу эти два часа сорок минут, и у меня нет ни одной мысли, понимаешь? Святая пустота. Просто лежу. И считаю, сколько мне ещё осталось. Семь тысяч дней. Может, восемь. И каждый будет вот такой же.

—Ну так поменяй что-нибудь. Уйди с работы.

— Поменяю, на другую такую же. Я не умею ничего другого. И, должно быть, не хочу ничего другого. Я вообще ничего не хочу, вот в чём соль, я не хочу даже лучшего. Мне не плохо. Мне никак. — Он сжал перила так, что заболели костяшки. — Я езжу сюда больше одиннадцати недель. Я не курю, не пью, меня никто не бросал, у меня прекрасная дочь, долгий брак и устроенная жизнь. Я езжу сюда уже двенадцатые вторник и четверг, стою на мосту. После еду домой и ложусь спать.

Терри не двигался и внимательно его изучал.

— Прости, — смутился Мартин. — Нашёл я момент пожаловаться.

— Да нет, — ответил Терри медленно. — Нет, нет-нет. Ты не понял.

Он повернулся к нему всем телом, насколько мог, держась одной рукой.

— У меня-то хоть причина есть, — сказал он. — Слышишь? У меня она есть, осязаемая. Я могу её на стол положить, вот, смотрите, дивитесь все. Мне сочувствуют. В хостеле парни сочувствуют, в отделе по вопросу жилья сочувствуют, бармен в пабе сочувствует, хоть и по долгу службы. Меня жалеть легко и приятно.

Терри покрутил свободной кистью в воздухе, подбирая слова дальше.

— А у тебя нет ничего. Тебе даже сказать нечего. Ты придёшь к кому-нибудь, изольёшь душу — а тебе скажут: ну ты чего скис, у тебя же всё хорошо. И ты согласишься. Ведь у тебя действительно всё хорошо. Не знаю, что хуже.

Гудели тросы.

— Слушай, — ободрился Мартин. — Слушай. Напиши по квартире кляузу.

— Да ну, они же...

— Есть основания. — Мартин говорил быстро и зло, будто торопился успеть. — “Существенные обстоятельства” называется, я такие бумаги двадцать лет пишу. Тебе дали жильё в паре домов от места, где погибла твоя семья, — это железное основание, любой может оспорить. Я продиктую, что именно написать.

— Мартин...

— И ты живой, — сказал Мартин. — Извини за трюизм, но ты живой, и это не трюизм даже, это единственное, что вообще имеет смысл. Сколько с той ночи прошло лет, восемь? Через восемь будет шестнадцать.

Терри затих, слушая.

— Я не утверждаю, что станет лучше. Но иначе станет. Как переедешь подальше, можно будет — хоть как-то — жить иначе.

Долгие тихие минуты.

— Формулировки продиктуешь? — сказал, наконец, Терри.

— Да.

— Но я не запомню. Я бухой в дрова.

— Я запишу. Там, в машине, ручка есть.

И Терри полез обратно.

Эта сцена была безобразной и грузной. Он не мог перекинуть ногу и застрял верхом на поручне, Мартин схватил его за ремень и плечо и тянул на себя. Они оба едва не перевалились за перила, и Терри при том хрипло и рвано смеялся, а руки его были такими холодными, что Мартину обожгло ладонь. Терри сел прямо на мокрый асфальт у бордюра, прислонившись к перилам, и весь затрясся, и засмеялся, и вытирал окоченевшее лицо эполетом.

— Господи боже, — смеялся Терри. — Господи боже, я замёрз.

— На том концу моста заправка, круглосуточная, — произнёс Мартин. — Возьмёшь кофе из автомата.

— Дрянь ведь.

— Дрянь.

Терри кое-как поднялся, держась за перила.

— Ну, пойдём? — предложил он.

— Я догоню. Позвонить надо.

— В пять утра? Кому?

— Фионе, — тут же откликнулся Мартин. — Жене, в ночь работает.

Терри посмотрел на него секунду дольше, чем стоило. Но человек, которого только что отпустили с расстрела, верит всему, что позволяет ему уйти; так уж устроено, и в этом нет ничьей вины.

— Хорошо, — согласился Терри. — Ты подходи. Возьму два.

Он пошёл на юг, ссутулившись, засунув руки под мышки, согреваясь. Шагов через тридцать он обернулся и поднял руку. Мартин помахал в ответ. Терри пошёл дальше и вскоре растворился в бледнеющем на рассвете тумане — потерял края, стал пятном, потом ничем.

Мартин постоял ещё немного.

Затем снял пальто, аккуратно сложил его вчетверо и положил на асфальт у бордюра. Перила были из тех, что делали в прошлом веке, с широким плоским поручнем.

Перелезть оказалось несложно. Он всегда думал, что будет драматично и страшно, но страшно не было, было буднично и тихо. Заметил, что здесь, в полуметре от той стороны перил, совсем другой ветер: тянет ровно и сильно, не обрывками, снизу вверх, будто приглашает.

Мартин подумал о Фионе. После подумал, что Лили позвонит в воскресенье.

Он вглядывался в туман, и туман вглядывался в него в ответ — плотный, слабеющий, ничей — и понял вдруг, что ему совершенно нечего вспомнить. Двадцать лет ровного гула, как от тросов, неразличимой патины, как этот туман.

— Э... Эй. Эй!

Мартин не обернулся.

— Мужик. Эй, мужик!

Голос был молодой и пьяный.

Парню было едва ли двадцать. Он шёл с юга от заправки, куда ушёл Терри; в одной рубашке, заправленной наполовину, с телефоном в руке, лицо мокрое, глаза красные. Он остановился в пяти шагах — ровно в пяти, как и Мартин ранее, будто всем кто-то это расстояние заготовил, — и поднял свободную руку ладонью вперёд.

— Не подходи, — сказал Мартин, и удивился, что произнёс это таким ровным тоном.

— Не подхожу. — Парень зачем-то отдал честь. — Меня Киран зовут. Как тебя?

Туман слабел.

— Мартин.

— Хорошо, Мартин. Хорошо. — Киран часто дышал и говорил очень быстро, как говорят люди, которые боятся, что если замолчат, то вселенная кончится. — Ты слушай. Я не буду тебя грузить, лады? Я просто... слушай, я вот тоже это самое, я вот прям сегодня, я тебе клянусь, я за тобой прыгну. Мне Хлоя написала в час ночи. Написала, представляешь? Четыре месяца спустя. И сторис выложила через полчаса, где она в “Честерфилде” с... этим. Я слетел, у меня первый курс заново, отец вообще... он даже не орал, как обычно, он сказал “ясно”, а это хуже. Я брату пятьсот фунтов должен за машину. — Он всхлипнул и провёл ладонью по лицу, размазав слёзы. — Я вот прям иду и думаю, ну всё, ну конец. А потом смотрю — ты. Ну символ.

Мартин изучал его.

Мальчик был красивым и, видимо, не очень умным. И очень пьяным; плакал он по-настоящему, ему было по-настоящему больно, и он стоял в одной растрёпанной рубашке на ветру в пять утра. В нём не было ничего дурного.

— Всё же можно исправить, — сказал Киран. — Правда? Слушай, я вот сейчас говорю и сам понимаю, какая же это всё фигня, вот эти мои пятьсот фунтов. Какой смысл? Ты понимаешь? Я думал — конец, а это ерунда. Так и у тебя. Ты слезь, а? Слезь, потом подумаешь.

Киран сделал полшага вперёд и остановился.

— Расскажи хоть, что у тебя? — спросил он. — Тебе легче станет, правда. Что у тебя случилось?

Мартин молчал. Проехала машина, обдав их светом и мокрой пылью, и стыки ушли на север — “так-так, так-так” — звук долго не затихал; Хэвернским был длинным, почти бесконечным.

— Ничего, — произнёс, наконец, Мартин.

И Киран, который знал лишь один смысл этого слова, вытер лицо и засмеялся. В его смехе было столько чистой, ничем не заслуженной радости, что Мартин зажмурился.

— Ну вот видишь, — сказал Киран. — Вот видишь! Значит, ещё не поздно.