Философия Руслана Юсупова

Фарида КУДАЕВА

АРИСТОКРАТ ДУХА

Поэтический цикл чеченского автора Руслана Юсупова, пишущего на русском языке, являет собой зрелый образец философской и экзистенциальной лирики, в которой магистральной темой становится обретение духовного покоя через преодоление исторической и личной боли. Структура этого цикла выстроена как цельное художественное полотно, где внутренний мир лирического героя эволюционирует от рефлексии над пережитыми катастрофами к абсолютному метафизическому примирению с реальностью и неизбежностью увядания, согласно предопределению Бога. Автор работает в русле неоклассической поэтической традиции, сознательно выбирая строгие, привычные читательскому восприятию стихотворные размеры, преимущественно четырехстопный и пятистопный ямб и анапест, что позволяет ему дистанцироваться от модных литературных экспериментов и ценностного релятивизма.
Эта формальная консервативность создается Юсуповым как осознанная эстетическая позиция – защита гуманистических ценностей, устойчивости и внутренней суверенности человека в хаотичном, стремительно меняющемся мире.
Программным для понимания генезиса этого художественного мира является стихотворение «И снова на прогулке я…», которое открывает перед читателем топографию памяти и одновременно обозначает ключевой экзистенциальный метод поэта.

Движение лирического героя по пространству родного города, запечатленное в строках «И снова на прогулке я, в пути – / Свидание с кварталами родными. / Мне города роднее не найти, / Здесь были мы когда-то молодыми», на первый взгляд кажется традиционной ностальгической прогулкой. Однако за внешней бытовой зарисовкой скрывается глубочайший трагический подтекст, раскрывающийся во второй строфе. Юсупов вводит в ткань произведения тему войны не через плакатную публицистичность, а через сокровенное переживание преодоления катастрофы: «Истерзанный осколками войны, / Я раны забинтовывал стихами». Метафора бинтования ран стихами становится лейтмотивом ко всему циклу: творчество здесь понимается не как эстетическое развлечение, а как экзистенциальное спасение, как способ преодоления исторической несправедливости и восстановления целостности разрушенной психики и разрушенного городского пространства. Перечисление локаций «Автовокзал, аптеки, супермаркет» подчеркивает возвращение к мирной, обыденной норме, которая для героя является высшим благом. Завершается это стихотворение уходом в приватное, защищенное пространство, где «ждет меня всегда очаг родной / И женщина… особая такая», что знаменует собой перемещение фокуса внимания автора от эпического масштаба исторической трагедии к сокровенному семейному покою.

Эстафету экзистенциального утверждения принимает стихотворение «Открывая глаза, понимаю: я есть!», в котором фокус смещается в плоскость религиозно-философского осмысления повседневности. Первая же строчка «Открывая глаза, понимаю: я есть!» звучит как поэтическая реплика на декартовское утверждение самосознания, но у Юсупова это бытие укоренено не в чистом рациональном познании, а в религиозном чувстве благодарности. Слышимый ритм сердца и забрезживший восход воспринимаются героем как «добрая весть», которая «Благодарностью к Богу во мне отзовется». Здесь отчетливо проступает исламское мировосприятие автора, для которого каждый новый день – это не автоматическое продолжение существования, а дарованный Всевышним шанс проявить милосердие и пользу. Строка «И кому-то еще в этот день пригожусь, / И кого-то согрею простыми словами» демонстрирует альтруистический вектор его лирики. Важно отметить, что Юсупов избегает ложного пафоса, его язык намеренно прост и прозрачен, что сближает его с пушкинской традицией поздних стихотворений. Семейная гармония, описанная через образ стола, за которым поэт хочет «насытиться заново их голосами», подчеркивает важность чувственного восприятия жизни. Финал произведения замыкает суточный круг, где пробуждение происходит под звуки муэдзина: «А наутро опять, если мне суждено, / Я открою глаза, муэдзином разбужен». Упоминание муэдзина мягко, но твердо обозначает культурно-религиозный контекст, в котором разворачивается действие, превращая повседневную рутину в священный ритуал служения и признания своей нужности миру.
 
Космический метафорический код занимает центральное место в художественной системе Юсупова, что наглядно иллюстрирует стихотворение «Я люблю шум дождя…». Дождь здесь выступает не как банальный романтический фон, а как катарсическая сила, способная смыть груз былых обид и трансформировать душевную боль. Строки «Я бы с каплями чистыми слился, наверно, / Чтоб очистилась память от боли и ран» напрямую перекликаются с мотивом «бинтовать их стихами», заданным в первом стихотворении. Лирический герой жаждет бытийного очищения, охлаждения сердечного накала. Он заявляет: «В моей жизни пора искупленья настала / И замены одежд на неброский фасон». Этот «неброский фасон» метафорически означает отказ от тщеславия, гордыни и внешних эффектов в пользу аскетичной внутренней правды. Поэт описывает процесс сотворчества с природой, когда он подбирает «мелодию с небом вдвоем», превращая капли дождя в катализатор поэтического слова. Прощение врагов и уход обид декларируются через визуальный образ: «По глазам моим капли сквозь душу стекают, / Растворяя обиды и множа покой». Время в этом контексте уподобляется «бурлящей реке», уносящей прощенных людей, что позволяет герою остаться наедине со своей любовью к бытию. Финальный аккорд «И промолвлю не раз: я люблю тебя, жизнь!» звучит как выстраданная, прошедшая через горнило испытаний декларация философии жизни, победа живого чувства над деструктивным прошлым.

Развитие темы уединения и религиозного смирения достигает своего пика в произведении «А годы летят и меняют мой облик…». В этом тексте автор прямо формулирует ценностные ориентиры своего нынешнего жизненного этапа, где главными координатами становятся «молитвенный коврик» и «посаженный сад». Повторяющееся двустишие «И держит подольше молитвенный коврик, / И не отпускает посаженный сад» организует композиционную рамку стихотворения, закольцовывая его смыслы. Молитвенный коврик здесь символизирует вертикальную связь человека с Творцом, устремленность в вечность, тогда как ухоженный сад – это горизонтальная связь с землей, созидание, упорядочивание хаоса вокруг себя. Юсупов констатирует отказ от «банальных метаний» юности ради «привязанности к тишине», утверждая, что «видится истина лишь в глубине». Грусть одиночества более не утомляет героя, она становится продуктивной, необходимой для диалога с собственной душой. При этом сердце автора открыто для искреннего человеческого общения: «Бальзам моих лет – разговор по душам / Да порция меда к душистому чаю». Чайный ритуал, возникающий уже во второй раз в цикле, подчеркивает домашний камерный уют, противопоставленный внешней социальной суете, а полночь, оставленная стихам, свидетельствует о сакральном времени творчества.
Экзистенциальный страх и его преодоление через призму любви и упования на вечность составляют ядро стихотворения «Все закончится вдруг…». Здесь Юсупов обращается к вечной теме смерти, но рассматривает ее сквозь призму супружеской привязанности и страха разлуки с любимой женщиной. Вопрос «Если раньше уйдет кто-то: ты или я?» переводит философскую абстракцию конечности бытия в плоскость конкретного человеческого страдания. Автор рисует картину возможного сиротства оставшегося супруга, используя сильные метафоры: «Если наша обитель уменьшится наполовину / И накренится в горечи замок любви». Зимние и осенние пейзажи в этих строфах символизируют душевное оцепенение и скорбь. Однако Юсупов как верующий поэт не позволяет тексту скатиться в беспросветный пессимизм и нигилизм. Четвертая строфа совершает кардинальный смысловой переворот, утверждая преодоление смерти через метафизическое единство в ином мире: «Знай и помни тогда, это вовсе и не расставанье, / Ведь с любимыми жизнь продолжают в раю». Условием этого спасения поэт видит божественное милосердие и личное покаяние: «Лишь бы Бог за грехи мои принял мое покаянье / И привел ко мне чистую душу твою». Таким образом, земная любовь трактуется автором как проекция вечной небесной связи, а сама смерть лишается своего окончательного трагизма, превращаясь лишь во временную разлуку на пути к высшей обители.

Осенний метафорический ряд продолжает разворачиваться в стихотворении «Я прощаюсь с тобой, золотая листва…», где увядание природы напрямую уподобляется увяданию человеческой жизни. Юсупов наделяет человеческими качествами осень, превращая ее в собеседницу поэта, которая «печально помашешь рукою поэту». Близость автора к осенней природе носит почти мистический характер, это союз двух увядающих, но прекрасных в своем исходе сущностей. Строка «Так и сам я сгорю, как упавший листок, / И уже не вернуться, как осень за лето» содержит классическое для мировой поэзии уподобление человеческой жизни сменяющимся сезонам. Но если природа обладает цикличностью и вернется через год, то человеческое бытие на земле линейно. Утешение поэт находит в текстуальной фиксации своего земного опыта: «Лишь останется грусть напечатанных строк / Да улыбка влюбленного в осень поэта». Слово здесь снова побеждает тлен, становясь памятником человеческому чувству. Осень, которая вернется через год, будет искать «очень знакомого взгляда», что создает трогательный, щемящий образ посмертного присутствия автора в созданной им поэтической мифологии.

Осознанное противопоставление себя ценностям современного потребительского общества становится главной темой стихотворения «Знаю старомоден, но я живу сердцем…». Юсупов открыто декларирует свою несовременность как предмет гордости и знак внутренней свободы. Заявление «Я тоже по сути своей старомоден: / Люблю основательность, тишь да уют» направлено против клипового мышления, поверхностности и спешки постиндустриальной эпохи. Ориентирами для автора служат не сиюминутные тренды, а вечные культурные коды: «Я больше живу по сонетам Шекспира, / И память высокие чувства хранит». Поэт подвергает жесткой критике измельчание современных нравов, где «Все в барском убранстве – жилища, фасад», противопоставляя внешней роскоши свою любимую скамейку и сад. Для Юсупова принципиально важно сохранение верности данному слову и внутренней этической оси: «Мне важно всегда, что внутри человека, / Как Слово он держит всему вопреки». В метафоре «Я мог раствориться в безумии века, / Но щепкой безвольной мне плыть не с руки» выражена активная воля к сопротивлению конформизму. Завершающие строки «Среди несвобод я остался свободен, / Поскольку собою быть не перестал» формулируют главный парадокс юсуповской этики: истинная свобода достигается не через бунт против внешнего мира, а через сохранение своей идентичности, верность традициям и отказ от участия в гонке за материальными благами.
 
Эта же этическая концепция разворачивается в более универсальном, афористичном ключе в стихотворении «Благородство и честь не даются в награду…». Здесь Юсупов переходит от личных признаний к широким моральным определениям. Автор утверждает абсолютную онтологическую независимость духовных качеств от социальных институтов: «Благородство и честь не даются в награду, / Не вручают как титулы и ордена». Вся внешняя социальная атрибутика, «бравада шальная, и пылкие речи, / И притворство, воссевшее вдруг на коня», трактуется поэтом как временная, мимолетная иллюзия, которая неизбежно померкнет подобно сгорающим свечам. Исторический оптимизм автора выражен в строках о неизбежном падении тиранов и нуворишей: «Сколько их, возомнивших себя господами / И бесславно низвергнутых в бездну времен!». Юсупов переосмысляет понятие богатства и аристократизма, утверждая, что «Сильный духом богатством не обременен». Настоящий аристократ в системе координат чеченского поэта – это человек, свободный от жажды наживы, верный чести, пусть даже в глазах обывателей он выглядит негибким и старомодным. Словосочетание «аристократ духа» становится главным определением лирического героя всего цикла.

В стихотворении «Лето умчалось лихой колесницей…» поэт возвращается к уютной, домашней метафизике осени, но делает это еще более умиротворенно. Динамичный образ уходящего лета («умчалось лихой колесницей») сменяется статичным пространством ранней осени, которая воспринимается как проявление высшей воли: «Все как задумано Свыше, как надо». Юсупов подчеркивает, что именно в этот период его «зрелые годы к покою тянутся». Осень здесь персонифицируется как близкий друг, входящий в дом, перелистывающий книги и зовущий к камину. Строка «В комнате с запахом поздней клубники / Ты про стихи мне тихонько шепнешь» создает невероятно теплую атмосферу, где соединяются ароматы, визуальные образы и звуки поэтической речи. Автор заявляет о своей готовности бережно собирать плоды этого увядания: «Листья подбрасывать к небу не стану, / Я их руками, любя, соберу». Это жест бережного отношения к каждому прожитому мгновению, к каждой написанной строчке. Финал произведения «а золотое твое увяданье / Я через душу свою пропущу» показывает полную эмпатию поэта к миру природы, где личная старость и увядание земли сливаются в единый гармоничный и величественный процесс.


Руслан ЮСУПОВ

И СНОВА НА ПРОГУЛКЕ Я…

И снова на прогулке я, в пути -
Свидание с кварталами родными.
Мне города роднее не найти,
Здесь были мы когда-то молодыми.

Впитал я воздух милой стороны.
И рос, и креп, и возмужал с годами.
Истерзанный осколками войны,
Я раны забинтовывал стихами.

Маршрутами привычными иду:
Автовокзал, аптеки, супермаркет.
Сегодня со здоровьем я в ладу
И всё ж присяду ненадолго в парке.

Знакомый мне до боли уголок:
Цветы, скамейки да аллея в розах.
Здесь тишиной я надышался впрок,   
Хоть временами заставали грозы.

Мне суета уже не по годам,
По бурной жизни больше не скучаю.
По зову сердца отдаюсь стихам,
А мудрость запиваю крепким чаем.

Ну вот и всё, пора уже домой,
Иду я налегке, не уставая,
Где ждёт меня всегда очаг родной
И женщина… особая такая.
                ***
ОТКРЫВАЯ ГЛАЗА, ПОНИМАЮ: Я ЕСТЬ!

Открывая глаза, понимаю: я есть!
Снова слышу, как сердце размеренно бьётся.
И восход, что забрезжил как добрая весть,
Благодарностью к Богу во мне отзовётся.

Всему миру в душе я опять улыбнусь,
Встречу солнце и вновь пропитаюсь лучами.
И кому-то ещё в этот день пригожусь,
И кого-то согрею простыми словами.

Радость с близкими поровну всю разделю, 
И они ведь в долгу не останутся сами.
Соберу за столом всех, кого я люблю,
Чтоб насытиться заново их голосами.

И закатится солнце, и вечер придёт,
И почувствовать я не успею усталость.
Ну а к ночи и сердце покой обретёт,
Чтобы время для мыслей свободных осталось.

А наутро опять, если мне суждено,
Я открою глаза, муэдзином разбужен.
Свежий воздух ко мне просочится в окно…
Знать, кому-то ещё в этом мире я нужен.
                ***
Я ЛЮБЛЮ ШУМ ДОЖДЯ…

Я люблю шум дождя, монотонный и мерный,
Словно тысячи пальцев стучат в барабан.
Я бы с каплями чистыми слился, наверно,
Чтоб очистилась память от боли и ран.

Я бы сердце своё остудил от накала,
Чтоб спокойно стучало с дождём в унисон.
В моей жизни пора искупленья настала
И замены одежд на неброский фасон.

Я гуляю по городу, лужи минуя,
Не боясь простудиться под серым дождём.
Собираю слова, как обычно рифмуя,    
Подбираю мелодию с небом вдвоём.

По глазам моим капли сквозь душу стекают,
Растворяя обиды и множа покой.
И прощённые некогда люди мелькают,
И уносит их время бурлящей рекой.

Вновь обильем дождей пахнет в этом сезоне.
Наши улицы, верно, меня заждались.
И не раз на ходу я подставлю ладони,
И промолвлю не раз: я люблю тебя, жизнь!
                ***
А ГОДЫ ЛЕТЯТ И МЕНЯЮТ МОЙ ОБЛИК…

А годы летят и меняют мой облик
Да жизни текущей привычный уклад.
И держит подольше молитвенный коврик,
И не отпускает посаженный сад.
 
Всё меньше и меньше банальных метаний,
Всё больше привязанности к тишине.
И не удивит уже блеск очертаний,
И видится истина лишь в глубине.
 
И грусть одиночества не утомляет,
Нелишне с собою быть наедине.
Но дверь моё сердце легко отворяет
Любому, кто вспомнив, заглянет ко мне.
 
Я гостя с улыбкой открытой встречаю.
Бальзам моих лет – разговор по душам
Да порция мёда к душистому чаю,
А полночь уже я оставлю стихам.
 
И знаю, ещё поменяется облик,
И жизнь моя примет спокойный уклад.
Пусть держит подольше молитвенный коврик
И не отпускает ухоженный сад!
                ***

ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ ВДРУГ…

Всё закончится вдруг, хотя будет планета кружиться.
Завершится как миг этот вихрь бытия.
Только как нам обоим с нелепою мыслью ужиться -
Если раньше уйдёт кто-то: ты или я?
 
Как оставить тебя, если мир этот раньше покину
И уже не откликнусь, зови не зови,
Если наша обитель уменьшится наполовину
И накренится в горечи замок любви?
 
Если в сердце зима белым снегом надолго завьюжит,
Ну а вёсны и лето тебя обойдут.
Или осень листвой вперемежку со снегом закружит,
И на голову листья тебе упадут…
 
Знай и помни тогда, это вовсе и не расставанье,
Ведь с любимыми жизнь продолжают в раю.
Лишь бы Бог за грехи мои принял моё покаянье
И привёл ко мне чистую душу твою.               
                ***
Я ПРОЩАЮСЬ С ТОБОЙ, ЗОЛОТАЯ ЛИСТВА…

Я прощаюсь с тобой, золотая листва.
Серым  дымом костров ты опять канешь в лету.
Завершая сезон своего колдовства,
Ты печально помашешь рукою поэту. 

Мы с тобой, как всегда, были очень близки:
Жёлтых листьев твоих я с любовью касался
И дарил теплоту каждой новой строки…
Но вот голос разлуки во мне отозвался.

Это, в общем-то, давняя-давняя грусть,
Словно зрелым годам моим напоминанье.
Знаю, осень опять мне шепнёт: я вернусь,
И забудется вскоре её увяданье.

Так и сам я сгорю, как упавший листок,
И уже не вернуться, как осень за летом.
Лишь останется грусть напечатанных строк
Да улыбка влюблённого в осень поэта.

А она через год возвратится сюда
И подарит другим волшебство листопада.
И, прощаясь, помашет рукой, как всегда…
Может, в поисках очень знакомого взгляда.
                ***

ЗНАЮ СТАРОМОДЕН, НО Я ЖИВУ СЕРДЦЕМ…

Я тоже по сути своей старомоден:
Люблю основательность, тишь да уют.
Меняю одежду я лишь по погоде,
Но не по одежде меня узнают.

Была мне по нраву гармония с миром,
Но мир равнодушен, мне это претит.
Я больше живу по сонетам Шекспира,
И память высокие чувства хранит.

Как всё обмельчало: поступки, манеры.
Всё в барском убранстве - жилища, фасад.
А я не люблю крутизну интерьеров;
Я предпочитаю скамейку и сад.

Мне важно всегда, что внутри человека,
Как Слово он держит всему вопреки.
Я мог раствориться в безумии века,
Но щепкой безвольной мне плыть не с руки.

Да, с жизнью в ладах, только вот старомоден.
Не принял обойму и пулей не стал.
Среди несвобод я остался свободен,
Поскольку собою быть не перестал.
                ***
БЛАГОРОДСТВО И ЧЕСТЬ НЕ ДАЮТСЯ В НАГРАДУ…

Благородство и честь не даются в награду,
Не вручают как титулы и ордена.
Даже самая яркая гаснет лампада,
А достоинство… это на все времена.

И бравада шальная, и пылкие речи,
И притворство, воссевшее вдруг на коня…
Всё закончится, как и горящие свечи,
И померкнет однажды, как пламя огня.

Сколько их, возомнивших себя господами
И бесславно низвергнутых в бездну времён!
Благородство и честь – не владенье стадами…
Сильный духом богатством не обременён.

Но и сердцем не нищ, и душою свободен,
И богаче прикормленных он во стократ.
Пусть для них он не гибок умом, старомоден,
Но во все времена это аристократ.
                ***
ЛЕТО УМЧАЛОСЬ ЛИХОЙ КОЛЕСНИЦЕЙ…

Лето умчалось лихой колесницей,
Клубами пыли скрывая следы.
Осени ранней открылась страница
В призрачном свете туманной звезды.

Всё как задумано Свыше, как надо:               
Красками жизни играя, пленя.
Свежестью утра и лёгкой прохладой,
Осень, ты снова ласкаешь меня.

Я остываю от летнего зноя,
В русло спокойного ритма вхожу.
Тянутся зрелые годы к покою…
Только с тобою я ровно дышу.
 
Радуюсь жёлто-багряному цвету,
Шелесту листьев и каплям дождя.
Ты же ступаешь по белому свету,
В каждый наш дом, как к себе заходя.

Ищешь на полочках новые книги
И вечерами к камину зовёшь.
В комнате с запахом поздней клубники
Ты про стихи мне тихонько шепнёшь.

Что ж, я писать тебе не перестану -
Ты же всегда мне была ко двору.
Листья подбрасывать к небу не стану,
Я их руками, любя, соберу.

Знаю, закончится наше свиданье.
Вместе с тобою в стихах погрущу,
А золотое твоё увяданье
Я через душу свою пропущу.
                ***
НЕ ЖАЛЕЙ НИ О ЧЕМ…

Не жалей ни о чём, ни о чём не жалей:
Ни о лете своём безвозвратно ушедшем,
Ни о призрачном счастье, тебя не нашедшем…
Отряхнись от раздумий и кофе налей.

Просто пользуйся личной свободой своей,
И владычицей будь одиночества злого,
Да сожми в кулаки боль пространства немого…
И назло пустоте крепкий кофе налей.

Не смотрись в сиротливость осенних ветвей.
Есть сакральная мудрость в судьбе листопада.
И в глухой тишине опустевшего сада
Ты укутайся пледом и кофе налей.

Так ты справишься с грустью ноябрьских дождей,
И не будет напрасным твоё испытанье.
Всё во благо дано нам Творцом мирозданья…
Не жалей ни о чём, ни о чём не жалей.