Карабас в кустах

Утро выдалось такое, что даже воробьи не чирикали — боялись, видимо, нарушить торжественность момента. По главной улице нашего уездного города, будто броненосец в тихой гавани, плыл Карабас. Не тот, кукольный, что с палкой и театром, а наш, местный: в пальто с меховым воротником при галстуке, с лицом строгим, как у ревизора, и с таким видом, будто он один знает, как спасти Отечество — и непременно за счёт бюджета.

И не просто плыл, а так плыл, что мостовая под ним будто сама себя выравнивала, пыль прибивалась к земле, а вывески на лавках от страха подтягивались повыше, чтоб не бросаться в глаза.

У лавки купца Прорехина остановился Карабас. Купец тут же выскочил, красный, как варёный рак, и начал кланяться так усердно, что чуть лбом о прилавок не ударился.

— Ваше благородие! — затараторил Прорехин. — Пряники медовые, варенье из крыжовника, чай индийский…

Карабас глянул на него так, будто купец не пряники предлагал, а заговор затевал.

— Индийский? — прошипел он. — Ты мне тут не подсовывай заморское. У нас, брат, патриотизм на повестке, а ты с Индией лезешь. Чай должен быть свой, родной, из листьев, которые в нашем уезде росли, под нашим солнцем вялились, под нашими обещаниями сушились!

Прорехин хотел было возразить, что в уезде чай не растёт, но вовремя прикусил язык: знал, что с Карабасом спорить — себе дороже. Лучше уж продать «родной чай» из сушёной крапивы и подорожника, лишь бы начальство было довольно.

Тут из-за угла, крадучись, будто боялся попасться на глаза, выскользнул помощник его, титулярный советник Тяпкин. Лицо у него было такое, словно он всю ночь решал задачу, как одновременно угодить начальству и не нарушить закон, да к утру понял, что задача эта из разряда «съесть пирог и оставить целым», а потому выбрал третий путь — ничего не решать.

— Ваше превосходительство, — зашептал он, косясь на народ, который уже начал собираться кучками и прислушиваться, — там, в канцелярии, опять прошение принесли… насчёт моста. Ну, того, что ещё при прошлом превосходительстве обещали построить.

Карабас поморщился, будто слово «мост» было ему физически неприятно.

— Мост? — буркнул он. — Опять мост? Да сколько можно? Мост — это не чай, тут думать надо. Тут расчёты, сметы, комиссии… А у нас, между прочим, уезд на голодном пайке сидит! Бюджет, Тяпкин, бюджет! Его беречь надо, как последнюю копейку в кармане!

Тяпкин кивнул, хотя было видно, что он сам не очень понимает, как можно беречь бюджет, когда в нём дыра размером с уезд, а по краям этой дыры уже успели построить беседку для совещаний.

А Карабас вдруг огляделся, заметил, что на него смотрит чуть ли не полгорода, и лицо его мгновенно сделалось таким строгим и неприступным, будто он в этот момент решал судьбу державы. Он поднял руку, как будто собирался произнести речь, но тут же опустил её, будто передумал. Потом покосился на кусты у забора — густые, тёмные, надёжные — и вдруг, к всеобщему изумлению, шагнул туда и скрылся.

Народ замер. Прорехин приоткрыл рот и так и остался стоять, будто его застали врасплох посреди важного дела. Тяпкин вздохнул, поправил очки и тихо сказал:

— Опять в кусты… Ну хоть бы раз вышел и сказал прямо: «Не буду строить мост». Так нет же — в кусты, оттуда распоряжения шлёт.

И правда, не прошло и минуты, как из кустов донёсся голос Карабаса — строгий, начальственный, будто и не прятался он вовсе:

— Тяпкин! Запиши: чай — только отечественный! Мост — после ревизии! И пусть никто не смеет нарушать торжественность момента!

А из дальнего конца улицы донеслось робкое:

— А ревизия-то когда будет?

— Ревизия, — рявкнул Карабас из кустов, — будет тогда, когда народ перестанет задавать лишние вопросы!

Воробьи, услышав это, так и не решились чирикнуть. Зато старуха Марфа, что стояла у плетня, тихонько хмыкнула и сказала:

— Вот ведь чудо-юдо. Сто лет назад дед мой про такого же рассказывал: тоже всё прятался да распоряжения из укрытия отдавал. И мост тот же всё не строили. Выходит, время идёт, а у нас тут ничего не меняется. Разве что пальто теперь с меховым воротником.

Кто-то из толпы усмехнулся, но тут же сделал вид, что закашлялся: мало ли, вдруг и за усмешку теперь полагается особое распоряжение.

А Тяпкин, вздохнув, достал из кармана блокнот и вывел старательно: «Чай — отечественный. Мост — после ревизии. Торжественность — не нарушать». Потом подумал и ниже приписал мелким почерком: «И кусты беречь как стратегический объект».

И тут из кустов раздался голос Карабаса, уже не грозный, а почти обиженный:

— Тяпкин, ты что там пишешь?

— Так… протокол, ваше превосходительство.

— Протокол? — голос из кустов стал подозрительным. — А слово «кусты» зачем написал? Это не официальное понятие. Пусть будет «пункт оперативного управления № 1». И без иронии!

Тяпкин побледнел, аккуратно зачеркнул «кусты» и вывел: «Пункт оперативного управления № 1 (временный)».

— Вот так, — удовлетворённо пробурчал Карабас. — Теперь порядок. А насчёт чая… пусть Прорехин подберёт что-нибудь… ну, такое, чтобы и патриотично, и чтобы на вкус не слишком заметно было.

Прорехин, услышав это, сразу приободрился и тут же придумал:

— Есть у меня, ваше благородие, чай «Уездный дух»! Из листьев смородины, с щепоткой сена для аромата, и всё строго местного происхождения!

— «Уездный дух»? — задумчиво протянул Карабас из кустов. — Звучит… солидно. Запиши, Тяпкин: утвердить «Уездный дух» как официальный напиток уезда. И пусть на упаковке будет герб и надпись: «Без лишних вопросов».

Тяпкин записал. Народ переглянулся. Воробьи по-прежнему молчали.

А старуха Марфа покачала головой и проворчала себе под нос:

— Раньше прятались за заборами, теперь — за пунктами управления. Раньше обещали мост, теперь — чай «без лишних вопросов». А суть-то одна: ты им вопрос, а они тебе — куст.

Но вслух никто этого не повторил. Потому что торжественность момента, как известно, штука хрупкая. Её беречь надо. Как бюджет. Как кусты. Как «Уездный дух».

С места событий, тов. Патраков.