Три года на её скорости

В Миссисипи осень совсем не похожа на российскую или нью-йоркскую. Здесь нет привычного листопада — лишь бесконечное, вечное лето. На дворе август, термометр замер на отметке в тридцать градусов.
Вернувшись с прогулки по парку семинарии Святого Августина, я сел за пианино. Пальцы сами коснулись клавиш, извлекая тихую, грустную мелодию. В памяти всплыли знакомые строки песни, когда-то петой Аидой Ведищевой:
Скоро осень, за окнами август,
От дождя потемнели кусты.
И я знаю, что я тебе нравлюсь,
Как когда-то мне нравился ты...
Руки замерли на клавишах. Я закрыл глаза, и сердце привычно сжала острая боль. Хуана... Она погибла осенью.
Решение созрело мгновенно: надо лететь в Нью-Йорк, навестить её могилу на кладбище Sleepy Hollow. Это старинное погостное место на берегу Гудзона, прославленное Вашингтоном Ирвингом в его «Легенде о Сонной Лощине». Я тут же зашел на сайт авиакомпании Delta и взял билет на ближайший завтрашний рейс из Нового Орлеана — благо до аэропорта мне ехать всего час по десятой федеральной трассе.
Позвонил старому другу Саше. Он встретил меня в аэропорту Ла-Гвардия и привез к себе. Саша — бывший байкер; после тяжелого перелома ноги ему пришлось продать свой любимый «Харлей». Вечером мы молча помянули Хуану, а утром отправились в апстейт. Дорога № 9 вела нас вдоль реки. Переехав мост Таппан Зее, мы заскочили за свежими цветами в городок Территаун, и уже через пятнадцать минут были у ворот.
На кладбище царил идеальный порядок, могила Хуаны выглядела ухоженной. Мы побыли там около часа, отдав дань тишине и воспоминаниям, после чего вернулись в Бруклин.
Не тают думы о твоей неге,
И в этот час, немой и глухой,
Я вижу жизнь нашу — набегом,
Ведь я навек отболел тобой.
Боль прошивает сердце со свистом,
Моя звезда, что с небес сорвалась...
В моих мечтах — светла и чиста,
В сырой земле твоя жизнь улеглась.
Время тогда стояло дикое. Сотовой связи мы не знали — пользовались пейджерами, от которых в горах всё равно не было никакого толку.
ЧАСТЬ I. Запах мокрого гравия и Poland Springs
Осень в тот год не пришла — она навалилась. Ранняя, затяжная, насквозь пропитанная сыростью, но странно теплая. В те дни я жил на автопилоте: будни сгорали на мебельной фабрике, а на выходные я уматывал в горы. Скалы, пещеры, палатка на берегу Северного озера и абсолютная, глухая холостяцкая тишина. Мне казалось, меня всё устраивает. Я не искал уюта и бежал от людей.
Наша компания состояла из таких же отшельников. По пятницам — короткий звонок, быстрые сборы, и вот мы уже жмем по трассе. Каждый на своем транспорте, со своим железом и своей палаткой. Нас объединяла не дружба в привычном смысле, а жажда адреналина и нежелание тратить слова впустую. Романов в компании не крутили по негласному договору — хотя в самые суровые заморозки, бывало, спали валетом в одной двухместной палатке, чтобы тупо не загнуться от гипотермии.
В окрестностях Вудстока — этой столицы хиппи, рока и отсутствия «Макдоналдсов» — есть пару мест, куда настоящие экстремалы приходят, как в храм. Мы-то в их иерархии были так... любителями. Страховочные обвязки, долгие споры о том, кто кого страхует, анализ каждого шага.
А вот байкеры... Черт, они были другими. Одиночки, сильные, хищные, с молниеносной реакцией. Они прилетали ниоткуда, делали то, от чего у нас леденела кровь, и уезжали, даже не оглянувшись. Им не нужна была подстраховка. Они знали: если упадешь — никто не поднимет.
В тот четырехдневный уик-энд я остался один. Бродил вокруг Северного озера с тяжелым фотоаппаратом. Цифровых камер тогда еще не существовало — только увесистые оптические зеркалки. Клены скидывали листву, и эти красные и желтые «аэропланы» медленно кружили в воздухе, устилая землю плотным влажным ковром, под которым прятались редкие сыроежки.
Смеркалось. Подул резкий, пронизывающий ветер, ударила мелкая осенняя морось. Стало понятно: костра не будет. Мысль об ужине в душном, пахнущем прогорклым жиром кофешопе при охотничьей гостинице вызывала легкую тошноту, но выбирать не приходилось.
Я пошел короткой тропой по самому краю обрыва. Красота и в дождь остается красотой. Почти отвесный спуск, круча, а где-то далеко внизу — серпантин шоссе и темная лента Гудзона. Место такое, что хоть с парашютом прыгай. Лишь редкий кустарник да тонкие деревца цеплялись за кручу.
До лагеря оставалось всего ничего, когда луч налобного фонаря скользнул по размытому, просевшему грунту. Можно было развернуться и плестись три мили в обход под проливным дождем, а можно было рискнуть. В руках — десяток метров веревки с «кошкой». Зацепив крюк за выкорчеванную сосну за промоиной, я толкнулся...
Земля просто ушла из-под ног.
Я полетел вниз, сшибая пятой точкой камни, пни и мокрый кустарник, пока веревка не вытянулась в струну и не дернула меня назад.
— Ну и жопошник, — прохрипел я сам себе в темноту.
Фонарик на вязаной шапке съехал набок. Кое-как осмотревшись, я заметил у самых ног узкую, петляющую нить — явно зверье натоптало, подальше от туристов. В десяти шагах скала образовывала глубокий навес. Из головы вылетели все мысли, кроме двух: «Лишь бы не сорваться дальше» и глупая тревога: «Лишь бы под навесом не оказалось хозяина». В моем положении даже испуганный заяц мог бы спустить меня до самого дна каньона.
Сделав глубокий вдох, я на четвереньках ввалился под каменный карниз.
Шапка окончательно сдвинулась на ухо, луч света бил куда-то в сторону. Но я почувствовал: там, в глубине, кто-то есть. И это был не заяц.
Из тьмы донеслось тяжелое, клокочущее хрипение. Сухие ветки с треском хрустнули — существо поворачивалось ко мне. Ни одна из стоек каратэ не спасла бы: я стоял на коленях и локтях и мог разве что бодать врага, как горный баран. Я резко вскинул голову и направил луч фонаря прямо перед собой, зажмурившись в ожидании броска.
Под навесом лежала ОНА.
Она стояла на четвереньках в точно такой же глупой, застывшей позе. Это была байкерша. Она сорвалась здесь двумя днями ранее.
В детстве я лазил по кладбищам, видал спиритические сеансы и не верил в чертовщину, но ТАК зубами не стучал никто и никогда. Ее лицо казалось застывшей маской, а ободранные до мяса руки и щеки покрывала запекшаяся, побуревшая кровь. Она приоткрыла опухшие, посиневшие губы, и вместо рыка из горла вырвалось только сухое, сиплое:
— В-вода...
В рюкзаке оставалось три бутылки Poland Springs. Первую я осторожно влил ей в рот, второй обмыл раны на лице, третью приберег на утро.
Сказать, что мы спали той ночью — соврать. Сказать, что не спали и в ужасе ждали рассвета — тоже вранье. Мы прижались друг к другу на мокрой земле под свист ветра за каменной стеной. Исчезло всё: прошлые обиды, холостяцкая спесь, ледяной дождь. Было одно дыхание на двоих, один пульс, одно спасительное тепло.
Хуана — так ее звали — спасла меня от воспаления легких в ту ночь. А утром она не дала мне заорать диким голосом, чтобы вызвать спасателей. Она заставила меня дотянуться до веревки, вылезти самому, вытащить ее и... молчать. Ни слова в лагере.
ЧАСТЬ II. Черный Kawasaki и ураган «Ханна»
Как жизнь пошла дальше? Вы и сами догадались. Я забыл свой диван и вальяжный, спокойный уклад. Научился закладывать мотоцикл на виражах, побрился наголо, обвесился цепями с черепами и залез в тяжелую кожу. Мой «Крайслер» запылился в гараже на 69-й улице в Бруклине. Новенький Kawasaki встал в пару к ее рычащему Ducati. Мы мотались по национальным паркам соседних штатов, сжигая бензин и страх.
На мебельной фабрике мужики перестали звать меня по имени. Для всех я стал Харли.
Хуана была моим Гуру, моим Сенсеем, моим воздухом. Три года я жил на ее скорости.
...В конце октября, когда в горах уже примораживает, байкерская компания решила прогнать по серпантину вдоль реки Делавэр, на границе Нью-Джерси и Пенсильвании. Я опаздывал из рейса из Нью-Хэмпшира. Банда не стала ждать меня каких-то тридцать минут — они ушли в ночь. Мой байк стоял у механика, поэтому я прыгнул в старенький «Крайслер», загрузил вещи для ночевки в Юлане и вдавил газ.
Осенние дороги были пусты. Ни копов, ни туристов. Под хриплый, бархатный голос Эллы Фицджеральд из динамиков я резво наматывал мили.
Сразу за городком Порт-Джервис пришлось ударить по тормозам. Дорогу на самом въезде на серпантин перекрыли красно-синие вспышки машин скорой помощи и полиции. Я заглушил двигатель и вышел из машины. Холодный воздух больно обжег легкие, а под ложечкой дико, тошнотворно засосало.
Санитары катили к машинам три каталки, накрытые простынями.
Из-под салатового покрывала на первой каталке выступали знакомые до каждой царапины сапоги. С пряжками. С заклепками. Ее сапоги.
Я рванулся вперед, не помня себя, но коренастый полицейский перехватил меня, резко дернув за рукав. Он окинул меня коротким быстрым взглядом — мои цепи, заклепки, кожаную куртку — и без лишних слов со всего размаха саданул мне в челюсть.
— Вали отсюда, урод, — процедил он сквозь зубы. — Опоздал.
Прошло много лет. Я снова ношу привычный армейский камуфляж и тяжелые берцы. От той, второй жизни остались только мотокуртка, бандана да бейсболка New York Chopper. Я перевожу их из багажника в багажник — сменил уже третью машину. Это всё, что осталось от недожитых нами лет.
Послесловие
К вечеру следующего дня ураган «Ханна» накрыл Нью-Йорк. Сплошной поток воды с неба, дикий ледяной ветер, черные, встающие дыбом океанские волны.
Я поехал на побережье Лонг-Айленда. Зашел в эту бурлящую воду по грудь, нырял в ледяную тьму и орал в беспросветный шторм:
— Х-У-А-Н-А!
Не услышал меня Бог. Опять не услышал.
Я долго ждал тебя в тиши,
Мечтам давным-давно не веря.
В ночной глуши, в тоске души
Свои подсчитывал потери.
Листки срывает календарь —
Осенний сад опять пылает.
Всё смыл дождем сырой огарок,
Лишь память в сердце не сгорает.
Нам больше не бродить вдвоем
По горным тропам и скалам...
Но оживи ты прошлым днем —
Я б за тобой помчался разом.