Тщета Глава 25

В голове у Олимпиады возникла, как казалось девушке, гениальная идея. Сначала была пустота, заполненная колышущимся в тесных берегах морем эмоций. Это был адский сироп из обиды, злобы и даже ненависти. Если бы Олю спросили, ненавидит ли она в это мгновение Михаила, то она бы испугалась и запротестовала, дескать, нет, что вы, я ненавижу не Михаила, а… все эти дурацкие обстоятельства, эти тиски, в которые меня хотят поместить. Эти обстоятельства, возможно, неподвластны даже Михаилу, он тоже жертва, как, к сожалению, многие и многие люди, большинство людей, вынужденных проживать эту несправедливую жизнь!

Ощущение несправедливости жизни появилось в Олимпиаде непонятно когда, - возможно, в тот год, когда погиб Филипп. Но если сначала ее чувство было по-юношески горячо и в некотором роде справедливо и оправдано, то с годами оно, кажется, потеряло питавшую его первопричину и подпитывалось теперь любой неудачей и любым событием, шедшим вразрез с ожиданиями. Была ли жизнь действительно несправедлива к Олимпиаде? Не больше, чем ко всякому другому человеку. Но ей представлялось, что она-то уж точно обделена больше остальных. Чувство неудовлетворенности неизбывно жило в ней и грызло ее каждый день.

Олимпиада думала, что, чтобы оторваться от этого ощущения, ей необходимо бежать от обстоятельств, вырваться из плотно обступившего её вражеского кольца каких-то обязательств и долженствований. Она не могла дышать, как не могла смотреть в лица своих домашних. Получалось, что неродные люди стали для Олимпиады приятнее и интереснее, - и оставались таковыми, если только не переходили в ранг близких. Так, она скорее предпочитала видеть лицо кухарки, нежели лицо Матвея. Кто знает, если бы Михаил не отлучался так часто по долгу службы, то он бы, в конце концов, тоже надоел ей.

Олимпиаде казалось, что чужие люди способны на большую симпатию к ней - родные же только и занимались тем, что строили препоны и читали морали. А если не читали, то всем своим видом, разными противными намёками, колкими шпильками давали понять, что она делает все не так. Не зря говорят: «Враги человеку - домашние его»! Она, возможно, и приняла бы наставления человека постарше, но никак не юнцу Матвею учить её жизни!

На самом же деле этот компромисс ни в коем случае не входил в планы Олимпиады: она никого бы не послушала, как не слушала никогда ни своих родителей, ни Принца Ольденбургского (при этом свято веря, что действует исключительно по его воле), ни Михаила. Все они были старше и опытнее неё, но их мнение никогда не представлялось Оле какой-то непреложной истиной.

Увы, ценителями её талантов и внутреннего мира всегда становились малознакомые люди, - как будто родным жалко было высказать хоть толику одобрения! Доброе слово, как известно, и кошке приятно… Хоть кто-нибудь из Угрюмовых когда-нибудь пожалел её? Естественно, что после стольких лет непрерывных усилий с её стороны, когда она вела хозяйство, запрещая себе возвращаться к тому, что было для неё поистине интересно, - она поняла, что перегорела и погрязла в рутине, как у болоте, - по самое горло.

За шесть прошедших лет она не прочла ни одной поистине интересной книги, - ей неоткуда было их доставать. Она ни разу не вошла в лабораторию и не взяла в руки пробирки, - то, что всегда так влекло её. Она не могла позволить себе встречаться с передовыми людьми своего времени, - потому что это порицалось и было бы превратно понято. Только одна Оля знала, почему она не оттолкнула Мстислава и позволила ему целовать её. Это был протест, крик души, которому она, наконец, позволила случиться. Не для кого-то, не для какой-либо случайной публики (она даже не думала об этом!) - в первую очередь, этот поцелуй нужен был ей самой, чтобы понять, что она до сих пор жива!

Оле необходимо было сделать что-то наперекор уносившему её течению, - и она сделала то, что в тот момент могла. Отчаянность родила смелость, смелость перекрыло дыхание и заставило хотеть дышать глубже, интенсивнее. Кровь понеслась по венам, вымывая из них сгустившийся кровяной ил. Прибыли силы, - и уверенность, что жизнь бурлит вокруг, а не засасывает в липкую трясину. Что она, Олимпиада, по-прежнему привлекательна и нравится мужчинам, ну и что же, что не один только муж сможет восхищаться её красотой!

Она не собиралась заводить интрижку с Мстиславом, - но вернулась домой ободренная, румяная, полная новых идей, обновленная - как из бани! При этом Мстислав, сам о том не подозревая, уже остался в прошлом. Впервые за шесть лет ей хотелось совершить что-то такое замечательное и невероятное, что-то доброе и ценное, - а дома ей устроили такой приём!

Идея, куда отправиться, к чьему плечу припасть и кому поведать о несправедливости жизни, родилась быстро, - Оля направилась к Эльвире. У Угрюмовой не было никаких сомнений, что Эля, всегда находящаяся под большим впечатлением от подруги, с радостью раскроет перед ней свои объятия, выслушает, хмыкнет в ответ и скажет, что все это - ерунда, что все это абсолютно противоречит передовым настроениям, что решение Михаила увезти Олимпиаду в глушь - это омерзительный пример мужского самолюбия и всеобъемлющего мракобесия. Конечно, Оля не собиралась распространяться Эльвире о поцелуе с её братом, - не стоило, наверно, портить ничем не затуманенный взгляд, которым подруга всегда смотрела на неё.

Оля жаждала утешительных объятий! И вот опять же пример того, как неродные люди способны сопереживать! Сообщи она теперь матери или отцу, что Михаил поступает с ней несправедливо, - и она, без сомнения, столкнется с реакцией полного равнодушия. Отец, возможно, и пошутит что-то в своем стиле: «Доченька, наконец-то ты узнала, что твой папочка - не единственный тиран на свете, который заставлял вас таскаться по просторам земного шара!» А мама, хоть и тепло улыбаясь, изречет непререкаемо: «Иди к мужу, дорогая!» Никакого понимания и ещё меньше эмпатии! 

Эля почему-то замешкалась, увидев на пороге запыхавшуюся Олимпиаду, которая только утром была у них с визитом и вдруг вернулась в такой час, без предупреждения и договорённости. Внешний вид подруги не внушал доверия: растрепанные волосы, сбившееся дыхание, глаза, мокрые от слез, и совершенно сумасшедший румянец на щеках, который не сулил ничего хорошего. Эльвира стояла посреди коридора в своем домашнем платье кремового цвета, которое вместе с белизной её кожи и волосами оттенка топленого молока делало её похожей на статую, высеченную из сицилийского мрамора. В медлительности её движений, пронизанных вечерней негой, читалось желание расслабиться, а уж никак не решать проблемы неспокойной подруги. Кажется, что даже моргала Эльвира в каком-то замедленном темпе и отяжелевшие веки при этом открывала не полностью, а лишь наполовину. Когда она увидела на пороге растрепанную подругу, кажется, с её губ сорвался еле уловимый, - но Оля, конечно, ничего не заметила, - вздох досады. Но природная вежливость не позволяла выпроводить Олимпиаду за дверь и спокойно вернуться к своим делам.

Дел-то как раз никаких и не было, не считая одного важного вечернего ритуала, от которого Премиловы не могли отказаться. После напряженного периода, который они провели врозь, Эрнест и Эльвира снова с радостью возвратились к вечерней беседе, сопровождавшейся по настроению бокалом красного вина или чего-то более горячительного, что позволяло расслабиться и сладко заснуть. Иногда это были разговоры натощак, но они не теряли от этого своей прелести, - и Эля неожиданно осознала, какой теплотой и домашним уютом веет от этих совместных вечеров с мужем, когда никто им не мешает обсудить события минувшего дня, подержаться за руки, вместе тихонько посмеяться над какой-нибудь шуткой, а иногда и посудачить о чем-нибудь.

В этот раз ожидался именно такой вечер, если бы не нагрянула Олимпиада. Её вторжение заставило насторожиться, во-первых, горничную, которая, заслышав голоса из парадного, с раздражением представила, что сейчас нужно будет разжигать огонь, доставать перемытую посуду и готовить угощение для незваной гостьи. Во-вторых, сама Эля не собиралась никого принимать и держалась вымученно приветливой.

- Что случилось, отчего ты в таком состоянии? - спросила она. Возможно, в любой другой момент она с энтузиазмом принялась бы разбираться в новостях подруги, но не сегодня, не сегодня…

И то, что она услышала в ответ, не пробудило в ней ни любопытства, ни желания вникать в происходящее, а только тяжким эхом отозвалось внутри, обещая скучную драму, которую надо было, опять же из вежливости, решать сообща с подругой.

- Я больше не могу жить в этом доме… Мы… Я… Вообщем, я не могу пока жить под одной крышей с Михаилом… - заикаясь и постоянно прерывая саму себя, объясняла Олимпиада.

- Это отчего же, позвольте полюбопытствовать? - раздалось над всеми суетными звуками и трусливыми шорохами, и Эля даже обрадовалась, когда из гостиной, как будто ей на выручку, выплыл Эрнест, преисполненный той решимости, которой не хватало его супруге.

Визит Олимпиады и его вырвал из благостного состояния расслабленности, когда человек обозревает плоды своего труда, - за прошедший день ли, а, может, и за всю жизнь, - и хвалит себя за те достижения, которые, с Божией помощью, ему удалось совершить. А такое скромное самолюбование, как известно, не терпит никаких треволнений и вероломных вторжений! Эрнест был одет в тёплый стеганный халат из атласа с какими-то экзотичными узорами, очень похожими на традиционные китайские мотивы.

Хозяин дома, в отличие от своей супруги, был настроен решительно. Точно так же, как и сегодня днём, когда он спускался из экипажа, вынужденный вернуться домой по одному важному делу. И что же он увидел у собственного парадного? Своего шурина, который, ничтоже сумняшеся, сжимал в объятиях юную красотку. Премилов был, как нам уже понятно, человеком не лишённым моральных устоев, и ему, конечно, пришлось не по душе подобное действо, совершаемое на лестнице его в общем-то благопристойного дома. Мстислава он узнал сразу, - но что можно было предъявить не обремененному семейными узами молодому человеку, которого сам Эрнест втайне давно считал безнравственным. Его профессия журналиста, подозревал Эрнест, также не способствовала формированию высокой степени ответственности. Как известно, в их профессиональной среде врать было не принято, - но привирать было можно!

И тут Премилова словно громом поразило, потому как он вдруг зацепился взглядом за барышню, которую обнимал Урванцев, - и безошибочно узнал в ней давнюю знакомую Эльвиры, - несмотря на новую шляпку и перчатки. Он в принципе был наблюдательным человеком и не страдал провалами в памяти…

- Благодарствую, барин! - услышал он над самым ухом и, наконец, спрыгнул с подножки экипажа на снег. Дело в том, что узрев нелицеприятную картину, разворачивающуюся прямо у его дома, Премилов настолько опешил и потерялся, что так и застыл в неестественной позе: одной ногой - внутри экипажа и с рукой, протягивающей извозчику оплату. Сам не заметил, что уже давно опустил монету в чумазую ладонь извозчика, но так и стоит, словно соляная статуя, - и сам не двигается, и экипажу ходу не дает. Поэтому-то раздосадованный извозчик и косится на него недобрым взглядом из-за обветренного и распухшего носа и говорит ему уже в третий раз: «Благодарствую, барин!» - думая про себя : «Да сойдешь ты уже наконец, каналья!»

Вернувшись к реальности, Премилов покряхтел, поозирался по сторонам, все ещё держа руку на борту экипажа, потом, словно разом решившись на что-то, вскочил обратно и попросил: «Поедем-ка ещё в одно место!»

- Куда изволите?

- К Морскому собору…

Сейчас, увидев перед собой растрепанную Олимпиаду, Эрнест даже не удивился. Он позволил ей говорить так долго, как она того хотела, попутно отмечая, насколько мастерски она обходит стороной истинную причину «непонимания», которое возникло между ней и её мужем. По сути, его не слишком волновала эта исповедь, - он быстро понял, что Олимпиада будет всячески себя обелять и выставлять в роли жертвы, - и остался подле женщин только затем, чтобы не бросать Эльвиру наедине с Угрюмовой, которая представлялась ему теперь чрезвычайно неприятной личностью. Эрнест очень хотел назвать её в лицо лживой, но, конечно, держал себя в руках. А Элю нужно было оградить от этого существа во что бы то ни стало, - как всякая женщина, она была падка на различного рода экзальтации, наподобие той, что сейчас разворачивалась у них в прихожей. К тому же супруга сама некоторое время назад вдруг попросила его, если он будет дома во время визитов Олимпиады, не оставлять их надолго вдвоём.

Олимпиаде позволили пройти в гостиную, где она со скорбным лицом и покрасневшим кончиком носа, который то и дело терла платочком, выпила бокал вина. Держать её у двери в её состоянии было бы крайне невежливо. А так как в гостиной на столике уже стояло два наполовину осушенных бокала, вино предложили и гостье. Олимпиада, прерываясь и икая в платочек, долго говорила, не оканчивая фраз и устало обводя комнату глазами страдалицы. Потом, когда вино начало действовать и расслабило её, - начала просто сдавленно вздыхать.

- Теперь, сударыня, когда мы выслушали вас, - наконец, прервал спектакль Премилов, - и, поверьте, очень вам сочувствуем, наш долг состоит в том, чтобы всё-таки отправить вас домой мириться с мужем. Это лучшее, что вы можете сделать в сложившейся ситуации.

Эльвира согласно кивнула.

- О, я понимаю, мне нужно уйти, а вам - отдыхать. Уже поздно.

Премиловы молчали, но это молчание означало только то, что они полностью согласны с изречением Олимпиады.

- Но все равно я домой не вернусь, не хочу, - сниму комнату в гостинице.

- Ты с ума сошла? Там белье меняют раз в месяц и полно тараканов! - воскликнула Эля.

- Ничего, где наша не пропадала? Я хотела только попросить вас об одном одолжении: сегодня Эля говорила, что вы собираетесь ехать в Париж… Возьмите меня с собой? Я так давно не была во Франции! Хочу послушать французскую речь, пройтись по Монмартру… Возможно, я смогу быть вам в чем-то полезной…

Супруги переглянулись, и в глазах у обоих возник ужас.

- Извините, сударыня, это исключено. Это чисто семейная поездка, которая не предполагает наличия третьих лиц.

- Я - третье лицо… - задумчиво произнесла Олимпиада и неожиданно воскликнула, - я, что, третье лицо, Эля!?  А я думала, что мы с тобой подруги? Прибежала к тебе единственной, кто, как я думала, не выставит меня за дверь!

- Да, Оля, конечно, мы - подруги… не подумай плохого! Но… я больше не хочу участвовать в студенческих сходках и придумывать, что у меня - плохой муж, который заставляет меня плясать под свою дудку!

- Ты в них никогда и не участвовала. Не нужно набивать себе цену, особенно если кишка тонка.

- Мадам Угрюмова, пожалуйста, уйдите! Вам лучше разбираться в своих проблемах вместе с мужем, а не впутывать в них посторонних людей. Нам пора спать. Да, нам действительно пора спать! И ваш страшный взгляд ничем тут не поможет. И уж тем более я не позволю кому бы то ни было оскорблять мою жену в собственном доме. Повторяю, вам лучше уйти сейчас же! Мне завтра рано вставать на службу.

Все как один поднялись.

- Если хочешь, я зайду навестить тебя завтра в районе обеда, - примирительно сказала Эльвира.

- Ты знаешь, - последовал ответ, - иногда завтра может уже не быть…