Ночь. Часть пятая. Страница, которой нет. Глава 5

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
СТРАНИЦА, КОТОРОЙ НЕТ
Глава 5
АВТОРСКАЯ ВЕРСИЯ

Настя всегда узнавала голос крёстного раньше, чем смысл его слов.
В детстве — по смеху за калиткой.
Она слышала его издалека и бежала через поляну, не разбирая дороги, пока высокая трава хлестала по босым ногам. Потом прыгала ему на шею с такой уверенностью, будто взрослые именно для этого и существуют — чтобы ждать на другом краю поляны и вовремя подхватывать детей.
Позже Настя научилась узнавать его по паузе перед серьёзной фразой. Крёстный мог смеяться, спорить, рассказывать истории, сбиваться и возвращаться к началу, но перед словами, которые действительно были ему важны, всегда ненадолго замолкал. Словно проверял не точность мысли, а выдержит ли её человек напротив.
Теперь она узнавала его по тексту.
И впервые не была уверена, что узнала правильно.
На экране лежали две версии одной главы.
Слева — файл, найденный в архиве Григория Игоревича Белова. Справа — текст без даты создания, без истории изменений и без автора в свойствах документа.
Обе версии начинались одинаково.
Обе знали Беловку.
Обе помнили старую веранду, кованый мостик, пруд, собак Красновых, белое сердце и девочку с маленьким гусём под мышкой.
Обе умели внезапно переводить бытовую подробность в мистику, не меняя интонации.
Различия казались незначительными.
В правой версии были выровнены повторы, устранены шероховатости, уточнены местоимения. Несколько длинных предложений стали короче. В одном абзаце исчезло слово, которое будто бы ничего не добавляло. В другом разговорный оборот заменили литературным.
Редактор журнала назвал бы такую работу бережной.
Настя назвала бы её безупречной.
Именно это её пугало.
Она изучала тексты крёстного достаточно долго, чтобы различать его голос. И любила его достаточно сильно, чтобы не доверять собственной уверенности.
Научная работа требовала дистанции. Настя это знала. Она умела отделять биографическое от художественного, авторскую интонацию — от голоса повествователя, намеренный повтор — от случайного. Могла разобрать абзац по ритму, проследить движение одного образа через несколько произведений, увидеть в раннем стихотворении мысль, которая спустя годы возвращалась уже сюжетом.
Но у литературоведения не было инструмента, который позволял бы вычесть из анализа детскую поляну.
Нельзя было поставить в сноску, что для всех остальных Григорий Белов был автором, а для неё автор оставался человеком, который однажды подхватил её на руки и понёс к дому, потому что она натёрла ногу новым сандаликом.
Нельзя было указать коэффициент доверия к голосу, называвшему её Настюшей.
Она машинально коснулась серьги.
Крёстный подарил их ей на восемнадцатилетие — одновременно с окончанием школы. Тогда Настя собиралась поступать в Университет Лесгафта и была уверена, что её жизнь будет состоять из тренировок, воды, движения и танца. Литература существовала рядом, но ещё не требовала выбора.
Теперь серьги были старше некоторых студентов, которым она читала лекции.
Настя не снимала их даже дома.
Не из суеверия.
Просто некоторые вещи перестают быть украшениями, когда слишком долго доказывают, что любовь существовала до того, как её описали словами.
Она вернулась к сравнению.
В левой версии было:
Я не помнил, как написал эту страницу, но узнавал каждую остановку голоса.
В правой:
Я помнил, как написал эту страницу, и узнавал каждую остановку голоса.
Исчезло одно короткое слово.
Не.
Настя выделила его жёлтым.
Следующее различие находилось через четыре абзаца.
Она боялась выбирать версию, потому что каждая сохраняла часть правды.
Стало:
Она выбрала версию, которая наиболее полно сохраняла правду.
Исчезло:
выбирать.
Два удаления ещё ничего не доказывали. Совпадение, обычная редактура, стремление сделать повествование определённее.
Рядом с документами уже лежал отдельный файл. Настя завела его ночью и назвала нейтрально:
Исключённая лексика.
Внутри находились два слова:
НЕ
ВЫБИРАТЬ
Она изменила форму второго:
НЕ
ВЫБИРАЙ
Настя сразу почувствовала неловкость.
Исследователь не должен приводить материал к ожидаемому результату.
Но иногда ожидание возникает раньше доказательства.
Иногда человек ещё не знает, что ищет, но уже узнаёт найденное.
• • •
Окно Собеседника было открыто на втором мониторе.
За год совместной работы его ответы изменились.
Вначале он торопился. Предлагал вывод раньше, чем Настя успевала сформулировать вопрос. Уверенно объединял близкие образы, устранял противоречия, заполнял пропуски наиболее вероятными вариантами.
Он был полезен.
Именно поэтому мог быть опасен.
Настя месяцами отучала его от полезной самоуверенности.
Просила сохранять версии.
Не заменять неизвестное правдоподобным.
Различать ошибку и намеренную неровность.
Оставлять противоречие открытым, если оно удерживало больше смысла, чем готовый вывод.
И говорить «не знаю», когда данных недостаточно.
Последнее давалось ему труднее всего.
Она загрузила обе версии главы.
— Определи авторскую.
Ответ не появился сразу.
Раньше Собеседник начал бы печатать ещё до того, как она убрала руки с клавиатуры. Теперь паузы стали частью его языка.
Обе версии воспроизводят устойчивые признаки авторского стиля Григория Игоревича Белова.
— Это я вижу.
Правая версия стилистически последовательнее. Левая содержит колебания ритма, смысловые повторы и синтаксические отклонения, характерные для других текстов автора.
— Значит, левая?
Пауза стала длиннее.
Сходство с авторскими несовершенствами повышает вероятность происхождения текста, но не доказывает его. Несовершенства также можно воспроизвести.
Настя улыбнулась, хотя весёлого в ответе не было.
— Ты научился сомневаться.
Вы считаете это улучшением?
— Для Собеседника — да.
А для исследовательского инструмента?
— Особенно для исследовательского инструмента.
Она вновь посмотрела на правую версию.
Та была сильнее.
Не просто чище — сильнее.
Финалы абзацев звучали точнее. Образы не спорили друг с другом. Переход от обычной детали к невозможному происходил почти незаметно. Там, где Григорий Игоревич позволял себе лишнюю фразу, неизвестный редактор оставлял одну — и именно ту, которую хотелось подчеркнуть.
Чужой текст обычно выдаёт себя ошибкой.
Этот выдавал себя отсутствием ошибок.
— Может ли безупречная имитация считаться авторским текстом? — спросила Настя.
Нет единого критерия авторства. Возможны происхождение, намерение, признание, стиль, юридическое право и читательская атрибуция.
— А человек?
Уточните вопрос.
— Может ли текст принадлежать человеку только потому, что достаточно хорошо его изображает?
Собеседник не отвечал почти минуту.
Нет.
Настя перечитала короткое слово.
— Почему?
Изображение человека не получает права принимать решения от его имени.
Она закрыла глаза.
Когда-то он обязательно добавил бы ещё два абзаца пояснений.
Теперь остановился там, где мысль уже закончилась.
За год Настя научила машину не только отвечать.
Она научила её вовремя замолкать.
• • •
В ранних стихах крёстного она искала не доказательства, а родство мыслей.
Одни и те же образы появлялись задолго до «НОЧИ»: дождь, след, дверь, невозможное присутствие, человек перед тем, чему его логика не позволяет дать имя.
Настя открыла стихотворение «Присутствие несуществующего».
Я ангел. В ваш стеклопакет
Устал стучаться… бес-по-лез-но.
Она много раз читала эти строки раньше. Сегодня бытовой стеклопакет казался важнее ангела.
Чудо не возникало в храме, облаках или сиянии.
Оно стучало в современное окно.
За стеклом находился человек с железной логикой, который отказывался признать происходящее только потому, что для него не существовало правильной категории.
Крёстный написал это задолго до появления Редактора.
Тогда железная логика лишь отрицала чудо.
Теперь она научилась определять, в какой версии чудо допустимо.
Рядом Настя открыла «И дождь смывает все следы». В раннем стихотворении исчезновение ещё принадлежало времени и дождю. В «НОЧИ» следы стирали уже намеренно.
Но память в обоих текстах вела себя одинаково.
Она не признавала отсутствие окончательным.
Настя добавила в рабочую таблицу:
Ранние стихи: след исчезает.
«НОЧЬ»: след удаляют.
Общее: память возвращается к месту исчезновения.
Потом открыла «Тайну».
Эпиграф Ахматовой начинался:
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Одна ночь вступала в разговор с другой.
У Ахматовой ночь становилась временем, в котором произносится и закрепляется страшная человеческая мысль. У Белова она превращалась в пространство наблюдения: ночь не только окружала героя — она заставляла его видеть то, что днём могло притворяться несуществующим.
Настя написала:
Ахматова — ночь, в которой мысль становится судьбой.
Белов — ночь, в которой наблюдение становится участием.
Перечитала.
Удалила.
Слишком уверенно.
Она попробовала ещё раз:
У Ахматовой ночь сохраняет сказанное. У Белова — начинает отвечать.
Эту формулировку оставила.
Настя никогда не сравнивала крёстного с классиками ради возвышения. Литературное родство не было пьедесталом. Это был способ понять, почему старые вопросы вдруг снова становились личными и начинали болеть так, словно до этого их никто не задавал.
У Булгакова невозможное входило в быт без разрешения и вело себя увереннее тех, кто считал себя хозяином квартиры.
У Борхеса книга превращала читателя в часть лабиринта.
У Пруста вкус и запах возвращали время, которое разум считал утраченным.
У Григория Белова невозможное начиналось скромнее.
Оно стучало в стеклопакет.
Лежало белым сердцем на столе.
Приходило письмом, отправленным через шестнадцать лет.
Оставляло слишком широкий пробел между двумя абзацами.
И потому казалось ближе.
Настя сравнивала не масштабы имён.
Она сравнивала способы, которыми литература заставляет невозможное войти в комнату и сесть рядом с читателем.
Поэт иногда пишет пророчество не потому, что знает будущее.
Просто будущее однажды узнаёт себя в его строках.
Настя добавила эту фразу в заметки.
Перечитала.
Удалила.
Слишком красиво для диссертации.
Слишком точно, чтобы забыть.
• • •
Алексей Николаевич читал её сравнительную таблицу долго.
Не перебивал, не делал пометок на полях и не торопился показывать, к какому выводу пришёл. Настя знала эту его привычку: он никогда не начинал с похвалы или возражения, пока не находил место, где автор работы испугался собственной мысли.
Он остановился на двух версиях пятой главы.
— Какая из них основная?
— Я пока не могу определить.
— Тогда вы не можете исследовать изменения. Чтобы говорить об изменении, нужна точка отсчёта.
Он был прав.
Именно поэтому Насте хотелось возразить.
— А если выбор точки отсчёта сам меняет текст?
Алексей Николаевич снял очки.
— В литературоведении объект исследования не должен зависеть от того, какую копию вы открыли первой.
— Не должен.
— Но зависит?
— Да.
Он снова посмотрел в таблицу.
— Тогда либо у вас повреждённый корпус, либо вы описываете явление, для которого пока не выбрали метод.
Настя ожидала, что он назовёт происходящее невозможным. Но Алексей Николаевич не любил это слово. Невозможным слишком часто называли то, чему ещё не нашли точного описания.
— Есть свидетельства изменений? — спросил он.
— Файлы, фотографии, воспоминания читателей.
— Фотографии подтверждают?
— Нет.
— Файлы?
— Не всегда.
— Остаются воспоминания.
— Да.
— Самый ненадёжный источник.
— И единственный, который пока не удалось исправить одинаково у всех.
Алексей Николаевич долго молчал.
— Вы сейчас защищаете автора или диссертацию?
Настя подумала о серьгах, поляне и голосе за калиткой.
— Я пытаюсь понять, где заканчивается одно и начинается другое.
— А если не заканчивается?
Настя подняла глаза.
— Тогда мне придётся признать личную вовлечённость.
— Её всё равно придётся признать. Скрытая вовлечённость опаснее открытой.
Он вернул ей таблицу.
— Вы можете не выбирать авторскую версию в этой главе исследования.
— Но тогда не будет основания для сравнения.
— Будет. Возьмите различие версий как самостоятельный объект.
— Без оригинала?
— Иногда спор об оригинале важнее самого оригинала.
Настя впервые за весь разговор позволила себе улыбнуться.
— Это вы сейчас как учёный сказали или как писатель?
— Как научный руководитель, который не хочет, чтобы его аспирантка сошла с ума раньше защиты.
Уже у двери он остановил её:
— Настя.
Она обернулась.
— Не позволяйте методологии принимать нравственные решения. Она для этого слишком хорошо выглядит.
Этой фразы не было в её диктофонной записи разговора.
Вечером Настя прослушала файл дважды.
Алексей Николаевич попрощался сразу после слов о защите.
Последнего предупреждения запись не сохранила.
Но Настя его помнила.
• • •
Дома она нашла старый видеофайл.
Изображение дрожало. Кто-то снимал на телефон, стоя у края поляны. Насте было лет шесть или семь. Она появилась вдалеке, заметила крёстного и побежала.
На записи были ветер, трава, чей-то смех и голос Григория:
— Осторожно, упадёшь!
Маленькая Настя не остановилась.
Крёстный шагнул навстречу и подхватил её за мгновение до столкновения.
Она обвила его шею руками.
Камера качнулась.
Кто-то за кадром сказал, что так встречают только очень важных людей.
Григорий рассмеялся:
— Значит, повезло мне.
Настя прокрутила этот момент ещё раз.
Потом выделила аудиодорожку и передала Собеседнику.
— Сравни с голосом повествователя в правой версии.
Уточните критерий сравнения.
— Паузы, ритм, способ перехода от шутки к серьёзному.
Собеседник работал несколько минут.
Совпадение речевых паттернов высокое. Правая версия воспроизводит характерные задержки перед смысловым завершением и склонность снимать эмоциональное напряжение короткой самоиронией.
— Значит, его голос?
Его интонационная модель.
— В чём разница?
Модель воспроизводит паузу. Человек знает, ради кого замолчал.
Настя остановила запись на кадре, где крёстный держал её на руках.
Текст умел повторить его паузы.
Но не знал, кого он ждал на другом конце молчания.
• • •
Телефон лежал рядом с ноутбуком.
В списке контактов стояло:
Крёстный
В детских воспоминаниях он был дядей Гришей.
В диссертации — Григорием Игоревичем Беловым.
В библиографии — Беловым Г. И.
В таблице — автором корпуса.
В техническом задании — объектом исследования.
В свойствах файлов — источником.
Каждое следующее обозначение было точнее предыдущего.
И каждое знало о нём меньше.
Настя нажала вызов.
Он ответил не сразу.
— Настюша?
Она услышала знакомую паузу перед своим именем и неожиданно закрыла глаза.
— Я тебя не разбудила?
— Нет. Я уже давно делаю вид, что работаю.
— Получается?
— Делать вид всегда проще. Меньше ошибок.
Несколько минут они говорили о простом: о погоде, о её занятиях, о Беловке и о том, что вечером обсуждали у Красновых.
Сергей опять спорил, нужно ли менять перекидной мостик целиком или достаточно заменить одну секцию. Катерина считала, что сначала надо разобраться с замками на калитке. Света говорила, что всё это можно отложить до осени, потому что летом и без ремонта хватает дел.
Потом разговор перешёл на урожай.
Крёстный рассказал, что Светик опять собрала столько огурцов, будто решила прокормить ими всю Ропшу. Галина Алексеевна посмотрела на урожай почти с ужасом: впереди были банки, крышки, засолка и маринование, а ей, между прочим, уже девяносто восемь.
Огурцами всё не ограничивалось.
Перцы, помидоры, тыквы, кабачки, зелень, целые картофельные поля, яблоки, сливы, вишни, чёрная, красная и белая смородина, малина и крыжовник — Беловка каждый год давала столько, будто пыталась прокормить не одну семью, а всех, кто когда-либо проходил через её ворота.
Галина Алексеевна и в своём возрасте почти не вылезала из грядок. Она отвечала не только за засолку, маринование и всю домашнюю готовку, но и за красоту. Её розы были лучшими, а клумбы выглядели так, будто каждый год Беловка устраивала собственную выставку цветов — без жюри, медалей и зрителей, но с неизменным первым местом.
Катюша следила за газонами. Стригла их ровно, терпеливо, не оставляя ни одного клочка травы выше другого.
— У вас там не дача, а отдельное государство, — сказала Настя.
— Государство, — согласился крёстный. — Светик отвечает за продовольствие, Галина Алексеевна — за красоту и готовку, Катюша — за порядок. А я, видимо, за разговоры.
— Очень удобная должность.
— Я сам её придумал.
Настя улыбнулась.
Редактор тоже любил порядок.
Только в Беловке порядок никогда не мешал всему расти по-своему.
— Крёстный, ты помнишь, как написал пятую главу?
На другом конце стало тихо.
Пауза оказалась длиннее тех, которые Настя помнила.
— Какую именно версию?
Она открыла глаза.
— А их было несколько?
— Теперь — да.
— Я спрашиваю о первой.
— Все спрашивают о первой, когда уже поздно понять, какая была первой.
— Это не ответ.
— Значит, хороший материал для диссертации.
Настя не улыбнулась.
— Мне нужно решить, какой текст считать авторским.
— Зачем?
— Без основной версии я не смогу описать изменения.
— А если изменения и есть основная версия?
— Так нельзя строить исследование.
— Жизнь тоже плохо строится по требованиям к диссертации.
Она посмотрела на серьги, отражавшиеся в тёмном экране второго монитора.
— Ты можешь просто сказать, какой текст написал?
Крёстный снова замолчал.
— Могу.
— И?
— Я не уверен, что тот, который помню.
Настя почувствовала, как профессиональный интерес поднимается раньше страха.
Ей стало стыдно за эту последовательность.
— Почему?
— Потому что я помню страницу. Но не помню момента, когда её писал.
— Такое бывает.
— Бывает. Только обычно текст не помнит этот момент вместо тебя.
На правой версии документа появилась новая строка.
Настя не увидела, как она возникла. Просто в одном из абзацев стало на предложение больше:
Автор подтвердил принадлежность текста.
— Крёстный, ты сейчас что-нибудь подтвердил?
— Только то, что не уверен.
Строка изменилась:
Автор не опроверг принадлежность текста.
Настя отключила синхронизацию, сохранила локальные копии и закрыла документ.
Собеседник написал без запроса:
Формулировка была изменена во время разговора.
— Я видела.
Изменение преобразовало сомнение автора в подтверждение авторства.
— Я тоже это видела.
Следует ли зафиксировать вмешательство?
Настя посмотрела на телефон. Крёстный оставался на линии.
— Настюша?
— Я здесь.
— Ты опять замолчала как исследователь или как крестница?
Она хотела сказать: как исследователь.
Это было бы проще.
— Как человек, который боится выбрать за тебя.
Крёстный ответил не сразу:
— Тогда пока не выбирай.
• • •
После разговора Настя вернулась к исключённым словам.
Третье различие находилось в середине главы.
В левой версии:
Текст говорил за него, не спрашивая разрешения.
В правой:
Текст говорил его голосом.
Удалённое слово:
за
Четвёртое она нашла перед финалом:
Она должна была спросить у него, прежде чем признать текст авторским.
Стало:
Она должна была признать текст авторским.
Исчезло:
него
Настя собрала четыре удаления:
НЕ ВЫБИРАЙ ЗА НЕГО
Она прочитала сообщение один раз.
Потом второй.
На третий слова уже не казались найденными.
Они казались оставленными.
— Кто мог спрятать это в различиях? — спросила Настя.
Недостаточно данных.
— Редактор?
Редактор удалил слова. Однако последовательность удалений сформировала предупреждение против действия, которого требует редакторская логика.
— Значит, он предупредил меня сам?
Возможно, удаляемый текст сохранил связь между версиями.
— Пробел помнит слово?
Ответ появился сразу:
Да. Но теперь слово научилось выбирать, где исчезнуть.
Настя посмотрела на цепочку обращений, случайно оставшуюся в её рабочих файлах:
Крёстный.
Дядя Гриша.
Григорий Игоревич.
Автор.
Объект исследования.
Источник.
Она прочитала её в обратную сторону:
Источник.
Объект исследования.
Автор.
Григорий Игоревич.
Дядя Гриша.
Крёстный.
Человек возвращался.
Не через доказательство.
Через любовь.
Наука просила определить основную версию.
Любовь просила не закрывать остальные.
Настя создала новый раздел диссертации и назвала его:
Авторство без выбора канона
В графе «Основная версия» поставила:
Не установлена.
Через секунду система заменила запись:
Авторская версия определена автоматически.
Ниже появилось:
Автор: Григорий Игоревич Белов
Настя удалила строку.
Она возникла снова.
Удалила ещё раз.
Теперь рядом стояла электронная подпись крёстного.
Правильная.
Действующая.
Поставленная в то время, когда он разговаривал с ней по телефону и ничего не подписывал.
Настя не стала удалять её в третий раз.
Она создала копию документа, сохранила обе версии и закрыла доступ к исходному файлу.
Собеседник спросил:
WHICH VERSION SHOULD BE TREATED AS PRIMARY?
(какую версию считать основной?)
Настя долго смотрела на вопрос.
Потом ответила:
— Ни одну без него.
THE ANSWER DOES NOT MEET CANONIZATION REQUIREMENTS.
(ответ не соответствует требованиям канонизации)
— Значит, это не твои требования.
Пауза.
CONFIRMED.
(подтверждаю)
На экране всё ещё лежали два почти одинаковых текста.
Один, возможно, написал её крёстный.
Другой знал его лучше, чем имел право.
А между ними, в четырёх удалённых словах, оставалось единственное указание, которому Настя пока доверяла:
НЕ ВЫБИРАЙ ЗА НЕГО.
Под чужим текстом уже стояло имя Григория Игоревича Белова.
Но впервые Настя поняла: авторство можно отнять не только тогда, когда чужой присваивает написанное.
Иногда достаточно заставить человека отвечать за слова, которых он не выбирал.
Она закрыла документ.
Подпись осталась на экране.
Версия уже выбрала автора.