Янка. Глава 4

На концерт, начинающийся в семь, Янка явилась ровно в шесть вечера. Нашла в вестибюле тёмный уголок, и, грызя ногти от нетерпения и нервов, принялась ждать, заодно с интересом присматриваясь к институтской жизни, которая к вечеру уже не бурлила, а тихонько пузырилась. Уходили домой задержавшиеся на работе преподаватели (к Янкиному удивлению  не все они были властными и уверенными в себе, как Инесса, были и серые мышки. «Наверное, это секретарши какие-нибудь, а то и уборщицы», — подумала Янка), нетерпеливо выбегали на волю засидевшиеся в читальном зале студентки, и здание института дремало, готовясь к тихой, одинокой ночи, которую сменит бурный, громкий день.
   Инесса явилась без десяти семь, и радостная, смущённая Янка тут же подбежала к ней.
   — Я здесь, я пришла! Здравствуйте!
   — Привет! — недовольна буркнула Инесса, словно не она сама пригласила Янку. — Пошли, скоро начнётся.
   — Давайте я вашу сумку понесу, — Янка изо всех сил старалась быть полезной. А как иначе отплатить за доброту и щедрость этой незнакомой тётке?
   Инесса молча отдала Янке сумку (она была совсем лёгкой) и направилась к небольшому кафе, ютившемуся тут же, в вестибюле. Янка, конечно же, уже его приметила и, затаив завистливое дыхание, наблюдала, как туда торопятся разряженные в пух и прах девицы.
   — Ваши студентки уже пришли, такие нарядные! — зачем-то сказала Янка и тихонько вздохнула. Хоть бы на неё саму никто внимания не обращал, очень уж неправильно, страшно она одета.
   — Ещё бы они не пришли! — фыркнула Инесса и обидно добавила, как будто бы именно Янка еле ковыляла, а не она сама. — Давай, шевелись, я устала, сесть хочу. — Сюда. Устраивайся.
   Столик, на котором стояла табличка «занято» располагался в центре небольшого помещения, в котором уже была устроена импровизированная эстрада, то есть стоял высокий стул, маленький столик с магнитофоном и графином с водой.
   — Мишка уже здесь, наверняка ликёром глотку полощет! Вот сладкоежка! — усмехнулась Инесса, плюхнулась на стул и Янке велела сесть и не мозолить людям глаза. — Чай нынче не подают. Кофе любишь?
   — У меня нет...
   — Кофе любишь или нет? Здесь, вроде бы, и молоко можно добыть, но противное, кипячёное, как по мне, так гадость редкостная. Соглашайся на кофе.
   — Да я...
   — Всё, кофе и пирожные, ликёром тебя не угощаю, мала ещё, — Инесса махнула кому-то рукой, вытащила из сумки носовой платок, брезгливо протёрла стол и наконец-то слегка угомонилась. — Видишь ли, любая пакость имеет свои преимущества. Мне вот, кривоножке, заказ принесут, даже не фыркая, жалко им калеку, хотя вообще-то здесь официантов нет, самому нужно к стойке идти, — усмехнулась Инесса, а Янка снова поразилась, как эта Каракатица нисколько не смущается своим положением! Не прячется, не стыдится! И одета снова красиво и «правильно», это сразу острый Янкин глаз подметил (тёмно-синее вязанное платье с красивыми, необычными рукавами, толстая золотая цепочка, кольца с диковинными камнями, браслеты, всё те же дублёнка, сапоги и сумка), и ведёт себя так, словно весь мир ей должен! Загадочная тётка!
   Янка поёрзала на стуле и уже совсем было собралась спросить, как так получилось, что Инесса охромела (надо же разговор поддержать, да и интересно!), но тут к их столику подошёл мужчина. Да какой мужчина! Янка думала, в обморок упадёт от такой красоты, такая же только в кино бывает или на фотографиях в импортных журналах мод (у Таньки был один, сестрица разок даже разрешила Янке полюбоваться на шикарную жизнь)!
   — Привет, Инночка! Это кто с тобой? Твоя протеже? Та самая Нуянка? Планы на вечер в силе? — красавец многозначительно и игриво подмигнул Каракатице, а Янка чуть со стула не свалилась от изумления. Что всё это значит?
   — В силе, в силе, привет, Мишаня! — Инесса картинно протянула ему руку для поцелуя, а красавец, ни секунды не раздумывая, склонился и послушно её поцеловал. — Ликёром баловался, негодный мальчишка? Без меня?
   Янка глазам не верила. Эта страшила, эта калека снова преобразилась. Глаза её блестели, лицо сияло и веяло от Инессы таким очарованием, что хотелось не только поклясться ей в вечной любви, но и бросить к её ногам абсолютно всё, включая душу.
   — Совсем капельку! Для глубины голоса, исключительно для неё! — ответил Мишаня, подмигнул ошарашенной Янке и вдруг громко, на всё кафе, сказал:
   — Начнём, пожалуй! Все готовы?
   И все замерли.
   Голос у Михаила Николаевича Короткова был чарующим, бархатным, обволакивающим сердца томной негой, обещая любовь, страсть и вечное наслаждение. Пел Михаил Николаевич русские и французские песни, Янке абсолютно не знакомые. Только одну она вроде бы слышала. Слова там были забавные: «О, шанзелизе!» Почти шимпанзе, но наверняка не об обезьяне поётся в такой невероятной песне! А дальше «парапапапам» и снова «оооо, шанзелизе!» дальше ещё непонятнее и ещё красивее. Янка так заслушалась, что не заметила, как кто-то поставил на столик кофе и тарелочку с пирожными, а Инесса, внимательно смотрит на Янку и снова словно решает сложную задачу.
   — Нравится? — спросила Инесса, когда Мишаня объявил перерыв и вышел покурить.
   — Да! — прошептала Янка, не понимая, на каком сейчас она свете. — Очень!
   — Не сомневалась. Кофе твой остыл. Заказать свежий?
   — Что? Нет, спасибо! Я не хочу, — смутилась Янка.
   — Глупости! Пей и пирожные ешь, все тебе, я такие не люблю.
   Янка неуклюже взяла крошечную чашечку и робко отхлебнула кофе.
   — Я никогда такое не пила, думала, его только в кино варят, не по-настоящему.
   — Такой.
   — Что?
   — Кофе мужского рода. Никогда такого не пила, вот как надо было сказать. Бесит меня эта ошибка!
   Янка лишь робко улыбнулась. Лается Инесса, да и ладно! Лишь бы не разозлилась и не прогнала! Это ведь самый настоящий рай! Вот, оказывается, как можно жить! Янка осмотрелась и словно прозрела, словно проснулась. Ей захотелось плакать, нет, рыдать и крушить всё вокруг себя! Почему она, Янка, живёт не так? Чем она хуже этих девиц, этой Инессы? Почему у неё такая горькая судьба? Сама того не осознавая, последний вопрос она выпалила, глядя в пустую чашку.
   — У тебя горькая судьба? — картинно удивилась Инесса. — Не примеряй на себя лохмотья мученицы, Яна. Тебе и не снилось, какие испытания могут свалиться на голову и что может выдержать человек. У тебя же просто был неудачный старт. А судить будут по финишу. Так вот тебе до него ещё очень далеко. И всё может...
   — Продолжаем? — весьма некстати прозвучал голос бодрого Мишани, а Янка, взволнованная и разочарованная, чуть не расплакалась. Что хотела сказать Инесса?
   Но плакать и переживать было не ко времени. Янка пообещала себе, что этим она займётся ночью, когда будет лежать в кровати и заново переживать этот удивительный вечер. Вот тогда и реветь можно и судьбу клясть, а пока...
   Янка закрыла глаза и позволила чарующему голосу вести её душу туда, куда ему будет угодно. Ей показалось, что песен было спето совсем немного, поэтому когда музыка вдруг смолкла, а уставший Михаил Николаевич поблагодарил всех слушателей за прекрасный вечер, Янкино сердце чуть ли не разорвалось от разочарования. Как? Это всё? Ей не хотелось в это верить, поэтому Янка глупо и отчаянно сидела за столиком, не обращая внимания на шум, восхищенные ахи и стук стульев. Кафе быстро опустело и лишь Янка и Инесса чего-то ждали.
   — Теперь Мишка нас порадует только в конце весны. Расстроена? — Инесса улыбнулась.
   — Да, — искренне ответила Янка и тут же спросила:
   — Можно я буду к вам на лекции приходить? Пожалуйста!
   Инесса лишь кивнула, про себя подумав, что в девчонке она не ошиблась. Будет из неё толк, жалеть себя прекратит и будет!
   — Мы тебя подвезём, поздно уже, да и кофе ты нахлесталась, ещё в драку с кем-нибудь ввяжешься, — пошутила Инесса и тяжело встала со стула.
   Янка не успела спросить, кто это «мы» и как Инесса водит машину с такой покалеченной ногой, как Михаил Николаевич, румяный и довольный, подскочил к их столику и спросил, готова ли Инесса к шампанскому, конфетам и прочим глупостям.
   — А как же! Янку только домой подкинем, — подмигнула Мишане Инесса и поковыляла к выходу.
   Янка стояла соляным столбом, не веря собственным глазам и ушам. Эти двое... Они женаты? Так получается? Красавец и чудовище? Как такое возможно?
   — Ты идёшь? Без тебя уедем.
   — Иду, иду!
***
   — А почему вы хромаете?
   — Короткая и поучительная история. Ты точно хочешь её услышать?
   — Точно! Зачем бы я тогда спрашивала?
   Янка и Инесса сидели в пустой аудитории (на лекцию явились три студентки и Инесса, вспылив, отправила их восвояси, сказав, что завтра же всерьёз поговорит с деканом их факультета), пили кофе из термоса и ели бутерброды (Инесса оказалась наблюдательной, запасливой, заботливой, понимающей и очень умной тёткой).
   — От жены любовника убегала. Упала, покалечилась. Всё.
   — Нет! Не может быть! Я думала, что...
   — Родовая травма или же несчастный случай, бедная девочка, вся жизнь искалечена. Так?
   — Да, — Янке почему-то стало немного стыдно.
   — Эх, детка, жизнь намного проще и сложнее одновременно. А на твой вопрос я ответила. Можешь думать о следующем.
   — Нет, расскажите подробнее! Это же...
   — Интересно? Как в кино или цирке? Я тебе клоун, что ли? — разозлилась Инесса.
   — Нет, что вы. Просто... — Янка умолкла, боясь продолжать. Вдруг Инесса совсем озлится и выгонит?
   — Ладно, расскажу. Тем летом я только закончила Институт живописи в Ленинграде, сюда приехала в гости к подруге, мы вместе учились, думала отдохнуть немного, может быть поработать, природа-то здесь необыкновенная, а потом уже точно решить, как жить дальше (были у меня планы, конечно же). И вот однажды вечером пошли мы с подружкой в ресторан, захотелось нам потанцевать и себя показать этой протухшей провинции. И вот там-то я и познакомилась со своей Судьбой, вернее, с её гонцом. Звали его Павлом, был он импозантен, красив (меня, как художника, всегда привлекали крайности: либо красота, либо уродство), пел комплименты аки соловей, очаровал меня одним движением брови, и в конце вечера я с радостью поехала к нему домой, понимая, что это будет лишь мимолётная связь, приятная и ни к чему не обязывающая. Самое-то забавное, что пострадала я ни за что. До дела дело не дошло. Мы лишь успели выпить бутылку шампанского (а так как до этого я уже довольно много употребила вина, развезло меня отчаянно), я начала раздеваться и тут, как в плохой мелодраме, раздался звонок в дверь. «Жена!» — зашипел мой незадачливый кавалер. Была бы я трезва, я бы наверное просто встретилась с «противником» лицом к лицу, объяснила бы всё и оставила супругов разбираться друг с дружкой. Но алкоголь придал мне глупости и смелости, а душа возжаждала приключений, поэтому я схватила вещи и выпрыгнула из окна. Это был первый этаж и всё должно было бы обойтись, но я была на высоченных каблуках (почему-то в первую очередь я кинулась в прихожую за туфлями и быстро обулась, не подумав, что лучше бы мне натянуть платье), пьяна, а под окном зачем-то были набросаны камни. В общем, переломалась я вся. Боль адская была, даже вино и шампанское её не смогли смягчить. Орала я как резанная. Ясное дело, скорую вызвали, меня отвезли в больницу, и сразу покатили на операцию. Вот, как видишь, она была не совсем удачной.
   Инесса умолкла и задумалась, видимо вспоминая тот жуткий вечер. Янка и дышать боялась, не то что говорить! Вдруг испортит всё одним единственным словом, и Инесса не станет заканчивать свой рассказ?
   — Меня, конечно же, спросили, кому позвонить, кого известить о несчастье, но я отмалчивалась. Мне было отчаянно стыдно перед родителями, они ведь вкладывали в меня столько сил, питали надежды, надеялись на мой талант, трудолюбие и удачу. И позвонить им и сказать, что я вляпалась в дурно-пахнущую историю? Нет, как-нибудь сама. Вот поправлюсь и... Так я наивно думала и не понимала, почему на меня и врачи, и медсёстры, и ворчливые нянечки смотрят с жалостью. Наверное неделю я провела в той больнице, когда появилась она. Тоже моя Судьба, то есть второй её гонец, мрачный и настроенный на месть, а то и казнь.
   Янка не утерпела и взволнованно спросила:
   — Кто? Кто появился?
   — Жена моего неудавшегося любовника. Неожиданно, правда?
   — А то! И что она вам сказала? Сильно ругалась?
   — Она посмотрела на меня брезгливо, так смотрят на навозную муху в мороженом. А я страшно удивилась и визиту, и такому неприязненному взгляду, я ведь её в лицо не видела. Ну, она представилась и сказала, кто она. Звали её Людмила Дмитриевна и была она так строга, так красива и надменна, что я поразилась отчаянности Павла. Таким женщинам, как правило, не изменяют.
   — Почему?
   — Потому что такая баба изменнику и яйца оторвёт, и жизнь испоганит, и посмешищем выставит. Нет, тогда я этого ещё не понимала, молодая была, не опытная. Просто почувствовала, что эта мадам очень опасна. Впрочем, это моё предчувствие вскоре улетучилось. Эта стерва сделала всё, чтобы приручить меня, как больную шавку, чтобы потом безжалостно мучить, держа на коротком поводке и дёргая его безо всякого повода. Мда... неприятно вспоминать о своей глупости. Мне бы мозги включить, задуматься, но я была одинока, несчастна, неопытна и избалована счастливым детством, удачей и обществом приличных, добрых людей без фиги в кармане. Я бы и здоровой ничего не заподозрила, а вот такой, искалеченной и сломленной... Болезнь — тяжкое занятие, а уж когда ты совсем одна, в чужом городе, то там хоть вешайся, хоть доверяй любому. Моя подружка поначалу прибегала ко мне, но, в конце концов, сказала, что надо звонить родителям, что нужны деньги, да и вообще... Я её не осуждаю, надо было послушаться совета, но эта ведьма, Людмила Дмитриевна, всё испортила. Ах, как же она за мной начала ходить, сколько гостинцев приносила! Как заботливо отнеслась! И все вокруг в один голос твердили: «Святая!» (О природе моей травмы, конечно же, вскоре узнала вся больница.) Ах, какая женщина! Ухаживает за любовницей мужа! (Святая женщина не стала уточнять, что мы с Павлом только познакомились и что, по всей видимости, согрешить не успели; моя история была искажена, краски наляпаны густо, щедро, вернее, я ими заляпана.) Она мне говорила, что родителей моих беспокоить не стоит, что во всём виноват подлец Пашка, ему и отвечать, а так как она тоже косвенно несёт ответственность за своего мужа-искусителя невинных душ и тел, то она почитает своей святой обязанностью помочь мне выздороветь и поскорее встать на ноги. Так она мне убедительно говорила, а я верила. Была ли её вина в том, что ещё одна операция прошла не очень удачно, и я осталась калекой на всю жизнь? Не знаю, что и думать. Вполне возможно, она просто повлияла на ход событий силой мысли. Очень необычная женщина была, очень сильная.
   — Была?
   — Да, я смогла с ней поквитаться. Моё участие в её судьбе было мизерным, почти не заметным, но даже эта малость греет мне сердце.
   — И что же вы сделали?
   — Сначала я должна коротко рассказать, что она со мной сделала. На первый взгляд Людмила Дмитриевна вроде бы одарила меня: устроила на работу в этот самый институт (Павел был бездарью, дорогу себе пробил красивой физиономией и обаятельностью, поэтому дальше преподавателя и кандидата наук не продвинулся, но вот у его жёнушки мозги были, поэтому она дошла до стула декана факультета и даже метила в ректоры). Меня же она определила ассистентом на кафедру культурологии (на которой я и по сей день нахожусь), сказав, что я вполне могу дорасти до должности повыше. Она называла меня умной, талантливой девочкой, которая безвинно пострадала и теперь их с Павлом долг — мне помогать.
   — Но она же действительно помогла! На работу устроила! А вы родителям всё-таки написали?
   — Да, конечно. Я думала уехать в родной город, но знаешь, когда мама с папой приехали за мной и кто-то (даже догадываюсь кто) рассказал им якобы мою историю падения (падения во всех смыслах), в родителях что-то сломалось. Они страшно разочаровались во мне. Не отказались от меня, конечно же, они были готовы заботится о калеке, но знаешь, когда я увидела, что они тоже смотрят на меня как на муху... Во мне тоже что-то надломилось, и я решила принять щедрое предложение о работе, тем более, что и общежитием меня сразу обеспечили. Мне бы насторожиться, пораскинуть мозгами, но я была просто раздавлена всеми событиями. Ведь моя жизнь развалилась на куски. Я мечтала, что буду ездить по миру сначала запечатлевая его красоту, а потом и показывая ему своё вИдение, свои картины! Мне грезились персональные выставки, известность и слава! Я была обыкновенной, наивной девочкой, которую жизнь сломала об колено. Была ли моя вина в произошедшем? Несомненно! Но наказание, как мне до сих пор кажется, было несоизмеримой жестокости. Ладно, продолжу, а то мы тут до утра просидим. Да, с первого взгляда всё выглядело, как милость, доброта. А теперь представь: институт, где абсолютно все преподаватели живут сплетнями и интригами, где едят друг дружку, чавкая и отплёвываясь. И вот в этот серпентарий приходит молоденькая девчонка с историей, оплёванная, заклеймённая развратницей и похитительницей чужих мужей. Это с одной стороны. Представляешь, как на меня смотрели? Как перешёптывались? Сейчас я понимаю, что если бы Людмила оставила меня в покое, обо мне быстро бы забыли, ведь всем жизнь постоянно подкидывает испытания, всех норовит макнуть мордой в лужу! Но обманутая жена очень тонко подпитывала закваску сплетен, не переставая показывать, как она добра ко мне, как заботится об этой дряни, чуть не уведшей у неё мужа! Святая женщина!
   — Может быть она действительно о вас заботилась?
   — Чушь! Она специально привязала камень к моей ноге, не дала мне уехать, чтобы потом полностью контролировать мою жизнь. Она распускала сплетни, а когда интерес к моей личности всё-таки начал утихать, на кафедре случилась кража. Угадай, кого обвинили? Кошелёк потом нашёлся, но память о том, что сначала все подумали на меня, на нищую калеку, осталась. Потом я стала преподавать, и на меня начали жаловаться студенты. Якобы я с кем-то заигрывала, якобы с кого-то требовала взятку... Рыдала я почти каждый день. Тяжело было со всем справляться. Почему я не ушла? Почему не вернулась к живописи? Ведь не обязательно карабкаться в гору, чтобы написать пейзаж? И с моей ногой можно творить! Почему я терпела все издёвки, все унижения? Боялась. Я ненавижу себя за тот страх! Болезнь утопила меня в нём! Раньше я была бесстрашной... Ну, что было, то было. Немного позже я снова научилась храбрости! Так вот, моё присутствие в этом институте была наказанием и для Павла Викторовича. Мы часто случайно встречались с ним в вестибюле или столовой, и каждый раз он должен был лицезреть калеку, которая была создана по воле его похоти и неверности. Ну и жена, конечно же, не давала ему (и не только ему) забыть обо мне! Признаюсь, он уговаривал меня вернуться к родителям или уехать в Ленинград, деньги предлагал, пытался откупиться от меня, но, как я уже сказала, я боялась. Я была зачарованным, трусливым кроликом, который смотрит на открытую дверцу клетки, видит яркий, манящий пейзаж и трусит, так как свобода пугает больше, чем манит...
   Инесса умолкла и задумалась, потом взглянула на часы и ахнула.
   — Ох, опоздала! Мишка уже наверняка устал меня ждать! Всё, прощаемся! Потом всё расскажу!
   Инесса быстро оделась, позволила Янке донести свою сумку до стоянки такси и с шиком умчалась куда-то. А Янка побрела домой, ошеломлённая и почему-то очень напуганная.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко