Август в Отрадном. Часть 1

              В усадьбе Отрадное, что высилась над самою рекой, август-месяц в тот год выдался на диво щедрым. Солнышко, уже не палящее по-июльски, а кроткое, ласково золотило яблоневые сады. Ветви старых деревьев гнулись до самой травы, едва выдерживая тяжесть наливных плодов. А липы вдоль главной аллеи потихоньку, одна за другой, роняли первые жёлтые листья. Кружились те листья в прозрачном воздухе медленно, нехотя, будто шептали прощальные слова уходящему лету.
              В такой вот тихий вечер-вечерок собралось небольшое общество в садовой беседке, густо увитой диким виноградом. На столе, уставленном янтарным мёдом, домашним вареньем да свежим хлебом, шумел самовар. Велась за чаем беседа неспешная, задумчивая. Каждый гость в ней казался живой краской на картине угасающего дня.
               Здесь был князь Михайло Борисович — тридцатилетний аристократ, статный, с надменным лицом, с осанкой гордой да безупречной, что без слов выдавала его знатный род.
              Напротив князя сидела графиня Варвара Петровна. Была она вдовой почтенных лет, но с умом на диво живым и проницательным. Взгляд её тёплых глаз, казалось, видел насквозь каждую тайную мысль.
              Тут же сидела и Анастасия Сергеевна — молодая барышня, девица двадцати лет от роду. Тонкая грация её да тёмные тяжёлые косы невольно приковывали к себе взоры. Но примечательнее всего были серые, насмешливые глаза Насти: то они загорались живым девичьим огнём, а то вдруг становились холодными, точно речной лёд.
              Рядом с ней то и дело горячился сверстник её, молодой дворянин Ермолай Андреевич — пылкий, самоуверенный щеголь с ярким румянцем во всю щёку, вечно готовый сказать какую-нибудь дерзость.
               Лишь старый генерал Фёдор Кузьмич, седобородый и степенный служака, больше помалкивал, но редкое  его слово весило дороже чистого золота.
              Запад в ту пору горел багрянцем. Разливался по саду особенный августовский запах — смесь мёда, прелых яблок и увядающих трав, который всегда  навевает на душу сладкую грусть.
 — Вот и лето кончается, — негромко вздохнул князь Михайло, помешивая серебряной ложечкой чай. — Ещё вчера оно казалось бесконечным, а сегодня — гляньте, листья уже падают. Август…  он ведь как старый друг, который уходит, оставляя нам лишь воспоминания. Не люблю этот месяц. Навевает он думы о разлуке.
— Ах, князь, полно вам, — качая головой, мягко возразила графиня Варвара Петровна. — Вечно вы  облекаете вечер в траурные одежды. Август — не разлука, август — это щедрая жатва. Поля вон золотятся, сады полны добра. Если бы не этот благословенный месяц, чем бы мы согревали сердца в зимнюю стужу? Взгляните на усадьбу — разве это немилость небес?
— Истину говорите, графиня, — подхватила Анастасия Сергеевна. Поднесла  она к губам спелое яблоко, словно пробуя само уходящее лето на вкус. —  Август — он ведь как мудрая женщина. Такая женщина знает, что пора первой юности давно миновала, но оттого вовсе не пытается казаться молоденькой и не стремится вернуть ушедшую весну. Напротив — она прекрасна своей зрелой, спокойной красотой. И грусть в ней есть, но грусть эта — не отчаяние, а тихая благодарность за каждый прожитый день.
— О, сударыни, да вы меня в стихи превратите! — весело засмеялся Ермолай, откидываясь на спинку скамьи. — Вы говорите о жатве да, о зрелости, а по мне, август — самое время, чтобы любить и совершать подвиги! Природа в самом соку, кровь играет — к чему грустить, когда можно побеждать.
— И что же вы, Ермолай Андреевич, намереваетесь совершить? — спросила графиня Варвара Петровна с тонкой усмешкой.
— Что угодно! — пылко воскликнул юноша, и ладонь его легла  на бархатный жилет. — Хоть сей же час я готов пойти на любой подвиг, лишь бы доказать преданность той, кого я избрал сердцем.
              Бросил он на Анастасию Сергеевну столь красноречивый, полный огня взгляд, что все присутствующие невольно переглянулись. Настя лишь окинула его долгим, испытующим взором, и на её прелестном лице промелькнула холодная, как ноябрьский рассвет, тень.
— Подвиг, говорите? — переспросила она, не спеша, откладывая надкушенный плод. — А не слишком ли вы торопитесь, сударь? Всякий мальчишка горазд, обещать золотые горы. Вы докажите преданность делом, а не звенящим словом.
— Я готов! — вскочил Ермолай,  чуть не опрокинув фарфоровую чашку. — Скажите, что я должен сделать — и через час всё будет исполнено, чего бы мне это ни стоило!
              В серых глазах Насти зажглись насмешливые искры. Давно замечала она, как этот самоуверенный юнец крутится подле неё, расточая хвастливые речи. И в её лукавом сердце родилось желание слегка остудить его пыл, спустить излишнюю спесь.
— Вон там, — промолвила она, указывая изящной ручкой в таинственную глубь темнеющего сада, — на самой вершине той старой яблони качается плод, приметный мне ещё с утренней зари. Он столь румян и тяжёл, что вот-вот сорвётся в траву. Но я не желаю, чтобы он упал сам. Я хочу, чтобы вы сорвали его для меня своими собственными руками.
              Произнесла она это с таким безмятежным спокойствием, что никто в беседке не заподозрил лукавства. Лишь старый генерал Фёдор Кузьмич степенно качнул головой и отвернулся в тень сада, пряча лукавую усмешку в седой бороде. А Ермолай, просияв от слепой радости, сорвался с места и полетел к яблоне, даже не удосужившись разглядеть ей коварный ствол.
               И напрасно…
                Ибо Анастасия Сергеевна, улучив, момент ещё за час до заката, тайно послала дворового мальчишку Пашку с лукавым наказом: щедро смазать ствол той самой яблони гусиным салом — да так, чтобы ни одна человеческая нога не могла удержаться на коре. И смышлёный малый, исполнительный до крайности, сотворил сие  действо  в лучшем виде.
              Ермолай подлетел к дереву, с размаху ухватился за нижнюю ветку — и в тот же миг ноги разъехались в стороны, точно у новорождённого телёнка на весеннем льду. Он отчаянно попытался перехватиться повыше, но ладони лишь беспомощно скользнули по жирной коре, оставляя на сучках клочья от  нарядного праздничного сюртука.
— О-ох! — глухо вырвалось у него, когда он со всего размаху обрушился в густые крапивные заросли, пышно разросшиеся под раскидистыми ветвями.
              На миг над садом воцарилась глубокая тишина. Слышно было только, как лениво жужжит шмель, над увядающей малиной. А затем князь Михайло, не в силах более сдерживаться, расхохотался так громко и раскатисто, что с потревоженной яблони, точно по команде, глухо посыпались сразу три спелых плода. Графиня Варвара Петровна, едва сдерживая невольный смех, поспешно прикрыла рот кружевным платком. Старый же генерал Фёдор Кузьмич  лишь усы седые потеребил да по-военному строго кашлянул в кулак, изо всех сил стараясь не выдать заигравшую на губах улыбку.
              Одна лишь Анастасия не разделила общего веселья. Она сидела неподвижно. Губы её едва заметно дрогнули, а в серых глазах, на мгновение утративших прежний холод, мелькнуло что-то странное….   Не то мимолётное сожаление, не то девичье любопытство.
              Ермолай поднялся на ноги. Праздничный сюртук его был безжалостно разодран, на бледном лице и руках алели крапивные ожоги, а взъерошенные волосы топорщились в разные стороны. В этот миг он выглядел бесконечно смешно и жалко. Но вместо того, чтобы разразиться ответным гневом или постыдными слезами, юноша совершил то, чего никто из присутствующих никак не ожидал.
              Он степенно, без суеты отряхнул свой испорченный наряд, поправил воротник и, устремив взор на Анастасию Сергеевну, произнёс с неожиданным  достоинством:
— Сударыня, вы посрамили меня перед всем честным обществом. И я признаю, что сполна заслужил этот урок, ибо слишком много болтал, но слишком мало делал. Однако я скажу вам вот что: сей позор теперь дороже мне всех былых лёгких побед, ибо он научил меня смирению. А смиренный, как известно, не сдаётся.
              С этими словами он решительно обошёл вокруг коварной яблони и приметил в тени соседней ивы старую садовую лестницу, которую уже пытался утащить перепуганный Пашка. Ермолай успел перехватить её у самого забора. С трудом приставив лестницу к жирному стволу и совершенно не обращая внимания на горящие ожогами ладони, он полез наверх. Восхождение давалось ему медленно и с великим трудом — гусиное сало было положено в изобилии, но ступени спасали его. Добравшись до заветной вершины, он содрогнулся от опасного скольжения, но удержался и, протянув руку, сорвал то самое спелое яблоко.
              Вниз он спускался уже далеко не так героически — дважды едва не сорвался, но всё же коснулся земли. Подойдя к  оцепеневшей Насте, он не стал подносить ей плод с изящным поклоном, как подобает галантному кавалеру. Ермолай просто разжал пальцы, и тяжёлое яблоко упало к ногам молодой барышни, прямо в примятую траву.
— Вот вам, сударыня, — негромко произнёс он, лишившись прежнего бахвальства. — Оно упало к вашим ногам, как упала сегодня моя гордость. Но посмотрите — оно осталось целым. Так и я.
              Настя на миг замерла, и в её серых глазах затеплился мягкий свет. Она медленно склонилась, тонкими пальцами подняла наливной плод из травы и, не сводя с Ермолая Андреевича испытующего взора, осторожно надкусила его. Сок яблока оказался на диво сладким.
— Что ж, Ермолай Андреевич, — тихо произнесла она, и в её голосе больше не осталось места былой колкости, — вы показали истинное упрямство. А это качество я не могу не уважать. Яблоко и впрямь сладко. Должно быть, оттого, что далось оно вам столь дорогой ценой.
              На этом августовский вечер  мягко растворился в багряных красках заката. Вся усадьба погрузилась в сумерки, и маленькое общество покидало беседку притихшим, глубоко задумчивым. Поместье окутала ночная прохлада. И лишь графиня Варвара Петровна, уже поздней ночью закрывая за собой тяжёлую дверь спальни, негромко прошептала в темноту:
— Дай Бог, дети мои, чтобы из этого вечернего урока вы вынесли не одно только яблоко…


2026г.