Фантазия C-Moll

В палате едко пахло хлоркой, старым жиром и мокрой шерстью. На окне — толстая стальная решетка. Мартовское солнце резало пол на жесткие геометрические фигуры. Виктор сидел на подоконнике. Больничная роба висела на нем мешком, пуговицы застегнуты вкривь и вкось. На рукаве едва виднелся штамп. На доктора он не смотрел. Взгляд прикован к собственным рукам — сухим, жилистым, с желтыми от дешевого табака ногтями. Пальцы сбивчиво и нервно барабанили по колену. Доктор Брандт листал толстую папку. Массивный дубовый стол казался здесь чужеродным предметом из нормального прошлого.
— Виктор, — тихо сказал Брандт.
— Администрация уступила. В холле поставили рояль — старый «Беккер». Инструмент молчал двадцать лет, но настройщик его восстановил. Хотите посмотреть?
Пальцы Виктора замерли. Он поднял голову. Его мутные глаза цвета больничной раковины встретились со взглядом врача.
— Наверняка фальшивит, — прохрипел он. Первые слова за три недели.
Он встал и зашаркал тапками по линолеуму к выходу, не дожидаясь конвоя. В зале пахло аптекой и свежевымытым полом. У стен застыли пациенты в одинаковых пижамах. Тот самый остекленевший взгляд в пустоту — Виктор знал его до боли. Рояль стоял в углу, под чахлым фикусом. Черный лак покрылся паутиной трещин. Виктор приблизился осторожно, как к дикому зверю. Садиться не стал. Наклонился и опустил ладонь на желтые костяные клавиши.
До-минор. Вязкий, тяжелый аккорд — словно удар лопаты по мерзлой земле.
Звук отскочил от крашеных стен и затих в углах, возле санитаров.
И Виктор нажал на клавиши.

Эта музыка не имела ничего общего с тем, что Брандт слушал в концертных залах. Никакой выверенной гармонии Баха. Это был первобытный, дикий хаос, загнанный в жесткий математический ритм. Пальцы Виктора носились по клавишам. Из старого «Беккера» рвался скрежет ломающихся веток, вой шторма в снастях и глухой, мерный стук колес поезда, уходящего в бездну. Инструмент стонал. Струны гудели на пределе, словно Виктор вытягивал их живьем. Больные у стен зашевелились. Старик, минуту назад бездумно сосавший палец, опустил руку и беззвучно заплакал — слезы просто покатились по серым щекам. Санитар у двери выронил папиросу.
Доктор Брандт чувствовал, как внутри него каменеет холод. Перед ним был гений, но гений пугающий, лишенный всего человеческого, — чистый ужас разрушения, переложенный на ноты. На пронзительном, рваном аккорде Виктор оборвал игру и с силой опустил тяжелую крышку рояля. Хлопок разорвал тишину, словно выстрел.
— Виктор? — тихо позвал доктор.
Ответа не последовало. Засунув руки в карманы халата, он развернулся и, волоча ноги, побрел обратно по длинному белому коридору к своей койке.
Океан в его сознании затих до следующего прилива...

Брандт так и остался стоять у рояля, глядя на свои руки, которые сами собой сжались в кулаки. Оглушительный хлопок крышки смолк. Теперь в тишине слышалось только прерывистое дыхание старика и далекий, едва заметный гул вентиляции. Доктор чувствовал себя так, словно стал свидетелем вскрытия — только обнажили и вывернули наизнанку не плоть, а человеческую душу. Он подошел ближе и осторожно нажал на ту клавишу, с которой Виктор начал. Рояль ответил глухим, дребезжащим стоном. Тщательная настройка, на которую Брандт возлагал столько надежд, оказалась бессильна перед этой дикой бурей.
— Доктор? — нерешительно окликнул его санитар у дверей. Его обычно равнодушное лицо сейчас выражало странную смесь испуга и благоговения.
— Нам увести его? Или дать еще побыть здесь?
Брандт промолчал. На клавишах еще не высохли следы пота — отпечатки рук человека, чей разум был похож на разбитое зеркало, и в каждом его осколке чернела ледяная бездна.
— Оставьте его, — наконец тихо произнес Брандт.
— Он придет сам. Ему нужно время, чтобы снова научиться дышать здешним воздухом.
В коридоре белые стены казались еще холоднее и стерильнее. Врач шел за Виктором, строго соблюдая дистанцию, словно боялся разрушить невидимый защитный кокон вокруг него.
Виктор уже сидел на своей кровати. Он снова отрешенно смотрел в окно, где мартовское солнце клонилось к закату, вытягивая тени от решетки в длинные полосы. Пальцы его замерли и лежали на коленях, бледные, безжизненные, как выброшенные волной ракушки.
Брандт замер в дверях. Ему хотелось спросить обо всем сразу: что это за музыка, где он учился, что за кошмары видел, пока его руки летали по клавиатуре? Но он смолчал. В этой комнате, пропахшей хлоркой, любые слова казались фальшивыми. Виктор медленно повернул к нему голову. Первобытный огонь, заставивший плакать старика, исчез без следа. В глазах снова стояла мутная, безразличная вода.
— Завтра, — едва слышно сказал Виктор, глядя мимо доктора.
— Завтра она будет звучать совсем иначе. Завтра я сыграю вам о том, как умирает свет.
Он лег на подушку, отвернувшись к стене, и вскоре его дыхание стало ровным и тяжелым. Брандт постоял еще немного, чувствуя, как в груди медленно тает лед, и бесшумно прикрыл дверь.
В коридоре было пусто, но ему казалось, что стены до сих пор вибрируют от того последнего, кричащего аккорда, который навсегда изменил тишину этой больницы.

© Copyright: Дмитрий Штурман