Звонок из прошлого

   Она появилась неожиданно. Словно вырванная из лап прошлого. Которое…
   – Привет, Андрей! – взволнованно выдохнула она в трубку.
   – Здравствуй…те, – задумчиво протянул я – вспоминая этот… Голос.
   Она звонко рассмеялась. Потом сказала:
   – Чтоооо? «Здравствуйте». Ты не узнал меня, обормот?
   Узнал! Ну конечно, узнал… Её невозможно забыть! Д а р и н а…
   – Узнал! Ну конечно, узнал, – ответил я и так же выдохнул в трубку… её имя: – Дарина.
   Она снова рассмеялась. Отсмеявшись – поправила:
   – Дариана.
   – Дарьяна, – вспомнил я и другое имя, которым её чаще называли… Друзья.
   – Да, меня называли и так, – ответила она, снова рассмеявшись. – Не забыл, обормот, – добавила, выдержав короткую паузу, и как мне показалось – вернув голосу серьёзность. А, впрочем…
   … Она никогда не была серьёзной… Навсегда… Я запомнил её весёлой… Океан… На самом деле залив, но я называл его океаном… Она выходит из воды в узком леопардовом купальнике…
   – Чего делаешь? – её голос выводит меня из мрачной задумчивости.
   Перед глазами мелькает тоненький силуэт на фоне палящего солнца…
   – Ничего и всё, – отвечаю я.
   … Этот силуэт… Как часто видел я его в своих видениях… Когда, напившись до потери сознания падал на кровать (когда доходил до неё) и умирал…
   – Как это на тебя похоже, – отвечает она и, как мне кажется – улыбается.
   … Воскресал я только ночью… Во сне… Вот тогда она и приходила ко мне… Вновь и вновь… Океан…
   – Ты где сейчас, чем занимаешься? – спрашиваю, чтобы что-то сказать…
   Мне нечего ей сказать… Сегодня… Мне остаётся только вспоминать… её – прошлую… И грустить… Когда её со мною… Больше нет…
   – А ты угадай, – смеётся.
   …И я вижу её, и теряю её, мне...
   – Неужели здесь? – странно, но почему-то в этот момент я чувствую дрожь – она пробегает по всему телу – холодная, пугающая.
   – Ага! – смеётся.
   – Какими судьбами? – спрашиваю.
   – Приехала на фотосессию, – отвечает. И снова смеётся…
   Годы не вытравили из неё весёлый смех и любовь к жизни – к каждому её мгновению… Она… Одна из немногих… Кто не знает, что такое… Грусть…
   – Ты фотограф? – шучу, чтобы немного подразнить её.
   – Модель, дурачок, – и опять смеётся – моей ли шутке, или просто хорошему настроению, которое никогда не покидает… Её.
   – Твои снимки в Космо и Бурде произвели на меня неизгладимое впечатление, – говорю я, подражая её весёлому смеху, и, чтобы как-то отвлечься – вынимаю из пачки сигарету.
   Перед затуманенным взором предстают сотни снимков, на которых изображена высокая худенькая девчонка с данными фотомодели… Я закрываю глаза и вижу, как… Солнце… медленно уходя…
   …Цепляется своими тёплыми лучами за плоские крыши старого города, заливая открытую веранду мягким, слепящим светом. В этом предвечернем закате время словно замедлило свой ход – растворяясь в тишине уединённого уголка… Позади, за чёрными перилами ограждения, выситься тёплая стена песчаного оттенка, где зелень мягко дрожит на лёгком ветру. Сама веранда, выстланная тёмным фактурным деревом, напоминает палубу корабля, затерявшегося среди городских крыш. Здесь царит уют маленького сада: в углах теснятся глиняные горшки с пышными растениями, а у края стоит лёгкий раскладной столик белого цвета, на котором в стеклянной вазе белеет букет свежих фиалок. Она сидит на тонком металлическом стуле, словно сотканная из этого света и его безупречных линий…
   – Где-где? А ну-ка повтори, – звонкий смех разрывает тишину и возвращает меня в реальность.
   Прикуриваю, выпускаю тонкую струйку дыма… Наслаждаясь твоим голосом… Твоим смехом.
   …На ней белоснежный брючный костюм-тройка – воплощение строгой элегантности и абсолютной уверенности; приталенный жилет подчёркивает хрупкий силуэт, а распахнутый пиджак с чётко очерченными плечами придаёт образу особую пластичность; узкие брюки мягкими складками спадают к изящным белым туфлям на шпильке с открытой пяткой; тёмные волосы гладко зачёсаны назад, открывая тонкий профиль и утончённые черты лица. Опустив задумчиво глаза вниз, она едва касается пальцами щиколотки, застыв в моменте мимолётно ускользающего изящества, которое невозможно… Не заметить…
   – В Космо и Бурде, – повторяю я, снова выпуская сизоватую струйку дыма, и наблюдаю, как она врезается в луч света, что идёт от окна и растворяется в нём… И это мне напоминает тебя… Ты приходишь так неожиданно, чтобы потом уйти… Навсегда…
   – Ты чего там куришь, обормот? – ты пытаешься говорить строго, но у тебя это плохо выходит; строгость – не твоё ремесло. – Попа по ремню соскучилась? – эту «угрозу», ты бросала мне всякий раз, когда я тянулся к сигарете, или рюмке.
   Глядя на тлеющий уголёк сигареты, невольно выдавливаю из себя смешок. Казалось, будто и не было этих долгих лет разлуки, одиночества и моих попыток забыться... Были только мы… И залив, который я упрямо звал океаном…
   – Я скучал по тебе, Дари, – тихо отвечаю я, затягиваясь сигаретой, словно бросая вызов той, что с ожиданием затаилась сейчас с трубкой в руке. – Очень. Скучал, и искал… Только тебя здесь нет…
   – Зато я есть здесь, – голос в трубке вдруг сделался серьёзным, на секунду утеряв свою искристую беззаботность.
   Я услышал, как вдалеке кто-то громко крикнул: «Дариана, свет уходит, возвращайся в кадр…»; эту реплику перекрыл твой голос: ты коротко бросила в сторону: «Сейчас, одну минуту», и снова заговорила со мной: – Андрей, я действительно на съёмках. На крыше. Тут такое солнце – слепит прямо в глаза, – и снова рассмеялась. – Представь: стою в дурацком белом костюме, воображаю из себя крутую, блин, модель, а сама думаю: где там мой обормот? – и снова смех – раскатистый, заразительный… Твой…
   Я молчал. Слушал твой смех, твоё дыхание и далёкий шум города… И молчал…
   – В общем, так, – решительно говоришь ты, и я мысленно вижу, как ты упрямо тряхнула своими мягкими тёмными волосами, – сегодня в восемь вечера в «Мансарде». Знаешь, где это? Ничего, найдёшь! – ты говоришь так уверенно, и я понимаю, что не смогу отказать тебе. – И попробуй только опоздать или прийти, начитавшись своей мрачной прозы. Попа вспомнит ремень! Понял?
   – Понял, – выдохнул я вместе с дымом.
   – Вот и умница. Жду.
   В трубке раздались короткие гудки, но твой смех всё ещё витал в комнате, медленно растворяясь в пыльном солнечном луче вместе с сизым дымом что тянулся от моей сигареты.

      В тот же вечер я стоял на старой питерской крыше, запыхавшийся, с дико стучащим сердцем. Вокруг пахло разогретым гудроном, сухой травой из декоративных кадок и свежесрезанными цветами. Солнце слепило нещадно, уходя в закат, превращая веранду во что-то, что со стороны напоминало съемочную площадку. Я увидел тебя сразу; ты сидела на металлическом стуле спиной к глиняным горшкам с пышными цветами; сбоку стоял раскладной столик белого цвета, на котором в стеклянной вазе одиноко белел букет свежих гвоздик. Сегодня на тебе не было того узкого леопардового купальника, который меня когда-то так привлёк. Теперь, передо мной сидела роскошная элегантная женщина в безупречном белоснежном костюме-тройке; идеальные стрелки на брюках, точёные плечи пиджака, гладко зачёсанные волосы; ты слегка наклонилась вперёд, поправляя ремешок изящной белой туфли на шпильке. Всё в твоём образе дышало успехом и строгостью, и только этот жест – то, как ты на секунду замерла, опустив глаза, – выдавал в тебе прежнюю, весёлую девчонку. Фотограф что-то кричал, щёлкая затвором, ловя ускользающие золотые лучи на твоей блеклой коже. Ты подняла голову, зажмурилась от солнца и посмотрела прямо на меня. Наши взгляды встретились. Улыбка, застывшая на твоих губах – вновь вернула меня в прошлое. В голове промелькнуло то самое имя, которое я так любил… Д а р и а н а…
   – Надо же… пришёл, – произнесла ты, на мгновение забыв про камеру.
   …И я вижу её, и теряю её, мне больно… И боль моя подобна солнцу в холодной воде…