От Самсона и Тараса к Тихому Дону

Эволюция сцены: от «Самсона и Тараса»
к «Зыби» и «Тихому Дону»

   Одной из ярких и запоминающихся сцен романа и экранизации романа «Тихий Дон» является эпизод встречи Григория и Аксиньи в подсолнухах, где Аксинья жалуется на побои со стороны мужа и показывает синяки оставленные на ее белом теле:

«Встретилась глазами. И, отвечая на Гришкин немой вопрос, заплакала.
— Мочи нету... Пропала я, Гриша...
— Чево ж он?
Аксинья злобно рванула ворот кофты. На вывалившихся розоватых, девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки.
— Не знаешь чево?.. Бьет кажный день!.. Кровь высасывает!..»

После расшифровки черновых рукописей Федора Крюкова «О Самсоне и Тарасе» и черновиков повести «Зыбь» появилась возможность проследить кропотливую работу автора над данной сценой.
Ниже приведены расшифровки рукописей, а также цитаты из опубликованных текстов повести «Зыбь» и «Тихого Дона» в хронологическом порядке их создания, что позволяет нам окунуться в творческий процесс работы автора над словом, образами, героями и общим антуражем сцены. Перед нами уникальная возможность увидеть, как автор мыслил, подбирая образы и конкретные слова. Момент, где героиня оголяет грудь и показывает синяки, прорабатывался особенно тщательно и дался не сразу, в рукописи «О Самсоне и Тарасе» и в «Зыби» видим множество перечеркнутых вариантов и приписок.   

Впервые сцена встречается в черновой записи неоконченного произведения «О Самсоне и Тарасе»; затем она перерабатывается в двух вариантах в черновой рукописи повести «Зыбь», один из которых дорабатывается и идет в публикацию «Зыби»; следующий этап - эта же сцена  на страницах черновой рукописи «Тихого Дона»; и наконец в первопубликации романа в журнале «Октябрь».
Крюков рассматривает различные варианты развития сюжета, разнятся причины вызвавшие побои (ревность мужа, приставание свекра, нежелание отдать пьяному мужу семейные накопления), но структура эпизода везде едина.
Материал представлен следующим образом: в первой части дана подборка с небольшими сокращениями, и комментариями, а во второй части работы, в приложении, для литературных гурманов текст дан без сокращений.


Федор Крюков, «О Самсоне и Тарасе» (Дон) Повесть [РГБ Ф.654 К. 2 Д. 12 Л.42-42об.]

«Он не показывал виду, но побаивался, что вот-вот Самоха придет. А она как будто забыла о муже, о том, что он может прийти и вспомнила лишь тогда когда рассказывала о побоях, полученных от него.
- Ну так избил с.с. – все тело черное. Вот погляди.
Она быстро сдернула спустила рубаху с плеча и он увидел грудь, белое, соблазнительно-красивое тело и два темных пятна на левом боку.
- Чтоб ему с.с., где горшки обжигают… Сам шляется по целым ночам – это …..  , а на меня кто поглядит – я виновата.
Да я и закону что-ль, не глядеть ?»

При работе над произведениями Федор Крюков делил лист на две равные части, в левой части писал основную линию повествования, а в правой половине дополнения и варианты развития сюжетной линии. В конце работы для наглядности представлено фото листа 145 черновика повести «Зыбь». На исследуемых страницах видим работу над двумя вариантами:

Федор Крюков Черновик повести «Зыбь» [РГБ Ф.654 К.2 Д.5 лист 145-145об] Левая сторона

-А не боишься, Самоха придет? –  спросил он.
-Ну, придет и придет толков - то мне, милый мой бою было столько, сколько доброго хозяина собаки не бывает, вот, гляди - ка на.
Она быстрым движением (при лунном свете тело было белое) стянула рубаху с левого плеча (небольшие тугие девические груди с темными сосцами). Было было. Блеснувшие перед ним…   (смутила его и он мельком вдруг неожиданной откровенностью). На белом соблазнительном теле два темных  пятна на левом боку, (конфузливо) отвернулся и проговорил сказал спокойным снисходительным голосом {«сказал снисходительным голосом» написаны на правой части листа 145об и ниже по правой стороне листа продолжается второй вариант развития сцены. Расшифровка правой стороны листа 145 об. Будет представлена и отмечена соответствующей меткой. Прим. Г.М.}
Убил, сукин сын, прямо убил. Чтобы ему лиходею проклятому, где горшки обжигают. В пятницу на Страстной. [Кисет с деньгами требовал, я не дала. Так он меня за кисет. Ну, все - таки не выбил, не дала. Не дай господи, жизнь моя Никишка...] Я его, как собаку, ненавижу...
-Зачем серчать, серчать грех, ты живи по закону, - сказал он назидательно
Она посмотрела ему в глаза, смеется или нет? Он не улыбался, но в глазах играл ленивый смех.
-Любить не люби да почаще взлядывай...
-Ну а ты об супружнице-то как? потуживаешь?
-Будь она неладна, как свинья, так в землю и глядит. Кабы от (на этом рукопись обрывается. Прим.Г.М)

 
Черновик повести «Зыбь» [РГБ Ф.654 К.2 Д.5 лист 145-145 об] правая сторона

- Житье мое, Никишка, похвастаться нечем. Веку мало, а за горем - соседи, не ходила своего много. Свекровь бы и ничего да свекор, будь он проклят. (Злой как тигра) Дерется, бьет, туды его милость, вот погляди - ка.
- Лезет?
 - А то.
- Вот сукин сын!  Я ему старому черту ребра... Я ему бороду,... снохачу
 Он и с снохой  Мариной…...
- Да то, думаешь так зря ей щтиблеты да платки - то покупал......
Ты говорит
Да толков то
-Вот с**** сын, за что же он тебя?
- За что... Сватается... А я его отшила.
- Лезет?
- А то...
Никишка, приподнялся и сжал кулаки. Но почувствовала вдруг прилив, жгущий злобы.
 - А тебе забота, - говорит: - помоложе ищешь? - У тебя
По мне, пусть пес, а бы яйца нес.


Публикация повести «Зыбь»

« - Житье мое, Никиша, - похвалиться нечем... Веку мало, а за горем в соседи не ходила, своего много...
   - Свекровь? - лениво спросил Терпуг.
   - Свекровь бы ничего - свекор, будь он проклят, лютой, как тигра... Бьет, туды его милость! Вот погляди-ка...
   Она быстрым движением расстегнула и спустила рубаху с левого плеча. Голое молодое тело, свежее и крепкое, молочно-белое при лунном свете, небольшие, упругие груди с темными сосками, блеснувшие перед ним бесстыдно-соблазнительной красотой, смутили вдруг его своей неожиданной откровенностью. Он мельком, конфузливо взглянул на два темных пятна на левом боку и сейчас же отвел глаза.
   - Вот сукин сын! - снисходительно-сочувствующим тоном проговорил он после значительной паузы. - За что же?..
   - За что! Сватается... а я отшила...
   - Лезет?
   - А то!..
   Мгновенной искрой вспыхнула злоба.
   - Ну, я ему, черту старому! - вскочивши на колени и стиснув зубы, прошипел Терпуг сдавленным, негодующим голосом. - Лишь бы попался в тесном месте - я ему сопатку починю!.. А ведь какой блажен муж на вид! - злобно усмехнулся он. - Поглядеть со стороны - Мельхиседек - патриарх! Подумаешь... Ан, на дело выходит - снохач!.. Сказано, правда: богатому хорошо воровать, а старому... Не подумает никто. Не то, что про нашего брата...
   Они одновременно взглянули друг на друга и вдруг весело рассмеялись.»


Черновая рукопись «Тихий Дон»

Анисья рукавом размазала желтую пахучую пыль
— Должно с подсолнуха.
— Ишо вот тут, возля глаза...
Встретились глазами. И отвечая на Гришкин немой вопрос заплакакла.
— Мочи нету!.. Пропала я, Гриша...
— Чево-ж он?
Анисья злобно рванула ворот кофты: на вывалившихся розовых [девических] девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки!.
— Не знаешь чево?.. Бьет кажин день!.. Сосет, кровь, как ужака ... И ты то же...хорош... Што спрашиваешь? Испаскудил как кобель и в сторону... [Ко бель проклятый...] Дрожащими пальцами застегивала кнопки и испуганно, — не обиделся-ли, — глядела на отвернувшегося в сторону Григория. [«Тихий Дон» динамическая транскрипция рукописи, с.88]



Первопубликация «Тихий Дон»

«А ну как вернется? Что тогда?» — опалила мысль. Стала, словно под ногами увидела глубокий яр, поглядела назад и чуть не рысью по над Доном, к займищу. …
Пригинаясь, забралась в самую гущину, измазала лицо золотистой цветковой пылью и, подбирая юбку, присела на расшитую повителью землю. Прислушалась: тишина до звона в ушах. Где-то вверху одиноко гудит шмель. Полые, в щетинистом пушке будылья подсолнечников молча сосут землю.
С полчаса сидела, мучаясь сомненьем, — придет или нет, — хотела уж итти, .привстала, поправляя под платком волосы, в это время тягуче заскрипели дверцы. Шаги...
Встретилась глазами. И, отвечая на гришкин немой вопрос, заплакала.
— Мочи нету... Прошла я, Гриша...
 — Чево ж он?
Аксинья злобно рванула ворот кофты. На вывалившихся розоватых, девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки.
 —Не знаешь чево?.. Бьет кажный день!.. Кровь высасывает!.. И ты тоже хорош... Напаскудил, как кобель — и в сторону... Все вы... — дрожащими пальцами застегивала кнопки и испуганно, не обиделся ли, глядела на отвернувшегося Григория.
— Виноватова ищешь?— перекусывая травяную былку, протянул он. Спокойный голос его плеснулся на Аксинью варом.
 — Аль ты не виноват? — крикнула запальчиво.
 — Сучка не схочет, так и кобель не вскочит.

Черновая рукопись и первопубликация «Тихого Дона» отличаются. В Черновой рукописи автор называет главную героини то Анисьей, то Аксиньей и муж «сосет кровь, как ужака».
По путанице с именами главной героини есть не одно исследование, поэтому на этом останавливаться не будем, заинтересовавшиеся читатели без особых усилий найдут интересующие материалы в сети, а на «ужаке» сделаем небольшое отступление.
В НКРЯ приоритет «ужака» принадлежит Федору Крюкову (1892 год в рассказе «Гулебщики»), на втором месте «Тихий Дон» шестая часть (1929 год) и в  «Поднятой целине» (1932 год).
«– Ужак лягушек ловит, ишь! – сказал уже сонным голосом Белоус.» [Федор Крюков «Гулебщики»].
Как и в множестве других случаев прочитать «Тихий Дон» между строк, понять контекст эпизодов помогает Федор Дмитриевич. Так и в данном случае, обратившись к Крюкову, можем распознать метафору.
«Ужак» в контексте кровопийцы присутствует только в черновой рукописи «Тихого Дона», в беловой, перебеленной, первоиздании и дальнейших изданиях кровопийца «ужака» не встречается. Попробуем разобраться в контексте.  Уж захватив добычу, например, лягушку заглатывает ее живой.  Проглоченная добыча погибает не сразу. Змея переваривает ее около недели, постепенно высасывая из нее все соки.  Если успеть извлечь ее из пищевода змеи она будет еще жива.
В черновой рукописи мы видим метафору, которая отражает всю глубину страдания главной героини – она медленно и неизбежно погибает, как лягушонок, проглоченный ужаком. Лишь внешняя сила может спасти лягушонка, сама Аксинья спастись уже не в силах. Григорий спасет лягушонка – увезет Аксинью от нелюбимого ужа-мужа.

 Авторская работа создания сцены наглядно отслеживается, если в рамках общего контура разделить ее на следующие мини эпизоды: томительное ожидание встречи; скрипы затворов, шаги любимого и шелест; страх разоблачения; оголение груди и показ синяков; отвод взгляда героем от соблазнительного тела героини; поучения и присказки; взгляд и ожидание реакции.
Рассмотрим чуть подробнее.

1) Томительное ожидание встречи

А) Встал. Долго стоял, раздумывал, колебался: уйти ли, примирившись с неудачей, или – куда ни шло! – попытаться еще раз?.. [Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27]
Б) С полчаса сидела, мучаясь сомненьем, — придет или нет, — хотела уж итти, привстала, поправляя под платком волосы, в это время тягуче заскрипели дверцы. Шаги... [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]

2) Скрипы затворов, шаги любимого и шелест

А) Но в то же время стукнула щеколда. … (юбка  шелестит как крылья птицы )  Она вышла быстро пробежала к калитке [Федор Крюков,  «О Самсоне и Тарасе», РГБ ф.654 К. 2 д.12 Л.42-42об]
Б) Где-то близко, но не на соседнем дворе, стукнула металлическим звуком щеколда… Но явственно слышны были легкие, торопливые шаги. Вот калитка скрипнула... Она?.. [Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27]
В) в это время тягуче заскрипели дверцы. Шаги... Шелестя листьями, подошел Григорий и сел рядом.  [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]

3) Страх разоблачения

А) Или Самсон может, близко? Он оглянулся и измерил прикинул куда уйти, на всякий случай, если Самоха вздумает вдруг прийти к скотине  на баз! … Он не показывал виду, но побаивался, что вот-вот Самоха придет. [Федор Крюков,  «О Самсоне и Тарасе», РГБ ф.654 К. 2 д.12 Л.42]
Б) «А ну как вернется? Что тогда?» — опалила мысль. Стала, словно под ногами увидела глубокий яр, поглядела назад и чуть не рысью по над Доном, к займищу. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.133]

4) Оголение груди и показ синяков

А) Она быстро сдернула спустила рубаху с плеча и он увидел грудь, белое, соблазнительно-красивое тело и два темных пятна на левом боку.  [Федор Крюков,  «О Самсоне и Тарасе», РГБ ф.654 К. 2 д.12 Л.42]
б)  Она быстрым движением (при лунном свете тело было белое) стянула рубаху с левого плеча (небольшие тугие девические груди с темными сосцами). [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (правая сторона страницы)]
в) На белом соблазнительном теле два темных  пятна. [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145 (левая сторона страницы)]
В) Она быстрым движением расстегнула и спустила рубаху с левого плеча. Голое молодое тело, свежее и крепкое, молочно-белое при лунном свете, небольшие, упругие груди с темными сосками, блеснувшие перед ним бесстыдно-соблазнительной красотой, смутили вдруг его своей неожиданной откровенностью [Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27]
Г) Анисья злобно рванула ворот кофты: на вывалившихся розовых [девических] девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки!.  [«Тихий Дон» динамическая транскрипция рукописи, с.87-88]
Д) Аксинья злобно рванула ворот кофты. На вывалившихся розоватых, девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]

5) Отвод взгляда героем от соблазнительного тела героини

А) (смутила его и он мельком вдруг неожиданной откровенностью … (конфузливо) отвернулся [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (левая сторона страницы)]
Б) Он мельком, конфузливо взглянул на два темных пятна на левом боку и сейчас же отвел глаза. [Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27]
В) —Не знаешь чево?.. Бьет кажный день!.. Кровь высасывает!.. И ты тоже хорош... Напаскудил, как кобель — и в сторону... Все вы... — дрожащими пальцами застегивала кнопки и испуганно, не обиделся ли, глядела на отвернувшегося Григория. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]

6) Поучения и присказки

А) -Зачем серчать, серчать грех, ты живи по закону, - сказал он назидательно.   [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (левая сторона страницы)]
Б) По мне, пусть пес, а бы яйца нес [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (правая сторона страницы)]
В) Веку мало, а за горем - соседи, не ходила своего много.  [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (правая сторона страницы)]
Г) богатому хорошо воровать, а старому б…овать, - никто не подумает [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (правая сторона страницы)]
Д) Сучка не схочет, так и кобель не вскочит. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]

7) Взгляд и ожидание реакции

а) Она посмотрела ему в глаза, смеется или нет? [Федор Крюков,  «Зыбь», РГБ ф.654 К. 2 Д.5 Л.145-145об (левая сторона страницы)]
б) Они одновременно взглянули друг на друга и вдруг весело рассмеялись. [Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27]
в) Встретились глазами. И отвечая на гришкин немой вопрос заплакала. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]
г) и испуганно, не обиделся ли, глядела на отвернувшегося Григория. [ТД, 1, 16; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.134]
Д) В «Тихом Доне», в следующей 17 главе присутствует эпизод, где Григорий бросает в брата вилы, и авторское построение предложения, которое уместно будет привести в рамках изучаемого вопроса: «Через минуту, закуривая, глянули друг другу в глаза и захохотали» [ТД, 1, 17; журнал «Октябрь», январь, 1928 г. с.137]






Приложение:

  РГБ ф.654 К.2 Д. 12 Л.42-42об. Федор Крюков, «О Самсоне и Тарасе» (Дон) повесть, автограф .

Что же это? На смех я ей дам? Не слыхала что-ль? Или Самсон может, близко?
Он оглянулся и измерил прикинул куда уйти, на всякий случай, если Самоха вздумает вдруг прийти к скотине  на баз!
Но никого не слышно. У хаты  окошка мелькнул огонек на одну минуту. Потом погас.
Он пошарил руками по земле - попытка небольшой грешок. Авось услышит шум, выйдет. Он взял палку и бросил в стену. Палка стукнула слабо. Но чЧеренок слабо стукнул по обмазанной глиной стене. Едва ли слышно.  Но в то же время стукнула щеколда. (Едва слышно черный бык вздохнул, где то … крыльями и перекликались ….юбка  шелестит как крылья птицы )  Она вышла быстро пробежала к калитке
Поглядела по улице . Потом пошла на гумно
Она пришла на гумно
Из под темного, большого платка накинутого на голову глядело трепетавшее смеющееся побледневшее лицо. Она была без кофты в рубахе и юбке и платок был.  И губы её заметно трепетали от волнения ли страха, радости ли, и  за круглым накинут на плечи (голова не накрыта и тем отделялась) вырезом рубахи выделялась белая шея, грудь, и  … белизна их четко отделялась (смуглого загара) обветренного лица. Может быть от холода она дрожала и глядела на него молча и грустно.  Глаза были большие, смотрели вопросительно
Он опять взял ее за руки и она покорно безсильно сложила их в трубочку в его сильных руках широких ладонях.  Потом обхватил ее за шею и она слабо
Он хотел сказать ей что-нибудь ласковое, особенное, но слов таких не умел найти и лишь обнял ее, а она сейчас же вся прижалась к нему и чуть слышный стон изнемогающего томлением счастья радостной беззащитности, покорности заставил ликующей гордостью забиться его сердце …
Потом, когда он …. (удовлетворенный, сразу как-то отяжелевший) уже хотел уйти, она все удерживала его. Он не показывал виду, но побаивался, что вот-вот Самоха придет. А она как будто забыла о муже, о том, что он может прийти и вспомнила лишь тогда когда рассказывала о побоях, полученных от него.
- Ну так избил с.с. – все тело черное. Вот погляди.
Она быстро сдернула спустила рубаху с плеча и он увидел грудь, белое, соблазнительно-красивое тело и два темных пятна на левом боку.
- Чтоб ему с.с., где горшки обжигают… Сам шляется по целым ночам – это …..  , а на меня кто поглядит – я виновата.
Да я и закону что-ль, не глядеть ?
Зачем ….   Говорит, к нам Бахолдин приходил.
Водки взял купил. 
 – Пришел. Это к тебе.  –Ну и ко мне … пускай?
- Аа, так ты,   стало быть, уважаешь это?
- А что-ж. По мне пусть пёс, а бы яйца нёс.
Как он даст мне… Убил... Прям убил,  подлец.   

РГБ Ф.654 К. 2 Д. 5 Л. 145-145об., Федор Крюков, «Зыбь», автограф.

…  Пора было уходить, а она не отпускала. Казалось, забыла всякий страх, осторожность, смеялась, обнимала его и говорила без умолку. И во всем (теле разлилась диковинная, сладкая истома. Тихий смех и сладкая нежность радостного удовлетворения.)
-А не боишься, Самоха придет? –  спросил он.
Чувство приятной усталости и счастливой удовлетворения передалось и ему, и не хотелось, и пошевелиться (было так хорошо) Он лежалть неподвижно на соломе, положив ладони под голову, глядеть вверх  в стеклисто-прозрачное и глубокое небо. На смешно обрезанный месяц и белые. Крохотные редки звездочки слушать торопливый. И сбивчивый полушепот над собой. И видеть близко склоняющиеся лицо молодой женщины. Она сидела над ним и говорила.
-Ну, придет и придет толков - то мне, милый мой. Бою было столько, сколько доброго хозяина собаки не бывает, вот, гляди - ка на.
Она быстрым движением (при лунном свете тело было белое) стянула рубаху с левого плеча (небольшие тугие девические груди с темными сосцами). Было было. Блеснувшие перед ним…   (смутила его и он мельком вдруг неожиданной откровенностью). На белом соблазнительном теле два темных  пятна

в правой половине листа 145 (нижняя часть):

- Житье мое, Никишка, похвастаться нечем. Веку мало, а за горем - соседи, не ходила своего много. Свекровь бы и ничего да свекор, будь он проклят. (Злой как тигра) Дерется, бьет, туды его милость, вот погляди - ка.
- Лезет?
 - А то.
- Вот сукин сын!  Я ему старому черту ребра... Я ему бороду,... снохачу
 Он и с снохой  Мариной…...
- Да то, думаешь так зря ей щтиблеты да платки - то покупал......
Ты говорит
Да толков то

654_2_5 лист145об. 

На левом боку, (конфузливо) отвернулся и проговорил сказал спокойным снисходительным голосом {«сказал снисходительным голосом» написаны на правой части листа 145об и ниже по правой стороне листа продолжается второй вариант развития сцены. Расшифровка правой стороны листа 145 об. Будет представлена и отмечена соответствующей меткой. Прим. Г.М.}
Убил, сукин сын, прямо убил. Чтобы ему лиходею проклятому, где горшки обжигают. В пятницу на Страстной. [Кисет с деньгами требовал, я не дала. Так он меня за кисет. Ну, все - таки не выбил, не дала. Не дай господи, жизнь моя Никишка...] Я его, как собаку, ненавижу...
-Зачем серчать, серчать грех, ты живи по закону, сказал он назидательно?
Она посмотрела ему в глаза, смеется или нет? Он не улыбался, но в глазах играл ленивый смех.
-Любить не люби да почаще взлядывай...
-Ну а ты об супружнице-то как? потуживаешь?
-Будь она неладна, как свинья, так в землю и глядит. Кабы от (на этом рукопись обрывается)

правая сторона листа:

-Вот с**** сын, за что же он тебя?
- За что... Сватается... А я его отшила.
- Лезет?
- А то...
Никишка, приподнялся и сжал кулаки. Но почувствовала вдруг прилив, жгущий злобы.
 - А тебе забота, - говорит: - помоложе ищешь? - У тебя (неразб. три слова)
По мне, пусть пес, а бы яйца нес. Ну тебя старого черта. (неразб. три слова). Он развернулся, как даст мне (неразб. два слова) в бок. 
- Ну я ему… Лишь бы попался в темном месте… Я ему сопатку поченю. Я кое-кому из этих фарисеев хочу память  сделать, уставщикам, церковникам, блестящим мужам… Со стороны поглядеть Мильхиседек, а на деле снохач. (неразб. семь слов) Сказано правда: богатому хорошо воровать, а старому б…овать, -  никто не подумает, не то что об нашем брате. Ну да мы их собираемся уравнять с собой.. Мы… партия наша. У нас партия есть. Уляша, мы революционеры.
Он хвастливо (неразб. два слова)  и лег на локоть. Она поглядела на него с улыбкой смутного понимания, ничего не сказала. Видно было, что ей слабо (неразб.)  понять его гордое сознание, что он революционер.


Федор Крюков, «Зыбь», гл.3, издание товарищества «Знание», книга №27.

Терпуг подвел баркас к невысокому пряслу, наполовину вытащил его из воды и, вставши на нос, бесшумно, не прикасаясь к старой городьбе, перескочил в сад – там, где он не был затоплен водой.
Верховая вода, поздняя, дружная и теплая, затопила левады, сады, гумна. Было хорошо и весело, не похоже на привычную картину станицы, ново и празднично. Пахло свежей смолой от лодок и сырой свежестью от воды. От реки, за две версты, несся немолчный, играющий шум и раскатывался вширь размашисто-вольной, мягкой трелью. Сливался с беспокойно-радостными, призывными голосами весенней ночи, растекаясь в ее зубчато-перескакавающих свистках, неожиданно быстрых, порывистых, страстных. Упрямо-неустанно букали водяные бычки: бу-у... бу-у... бу-у... Заливисто хохотали лягушки. Звонко сверлили воздух короткими коленцами какие-то таинственные, маленькие водяные жители.
В затопленном саду старые груши, тихие, удивленно неподвижные, черные, прислушивались к этим буйным голосам и гляделись в зыбкое, черное зеркало, шевелившееся у их корней.
Терпуг постоял, прислушался. Стучало частыми, громкими ударами сердце. В ушах качался мерными взмахами глухой шум, точно где-то торопливо работала широкая плотничья пила. Жутко было. Как будто низкое прясло, отрезавшее его от улицы, было заколдованной чертой, в которой его ждал и стерег кто-то враждебный и хитрый, прятавшийся в черных тенях сараев, в углу за начатым приметком соломы. Молчит, затаил дыхание, приготовился... Вот-вот шагнет навстречу...
Била лихорадка неуверенного и жадного ожидания. Он так спешил... Как только остановился бой, ушел с улицы. И бежал, бежал в обход, другими улицами, чтобы кто не проследил за ним... Но если не успел?..
Чуть слышный мерный шорох легких шагов прошелестел вдруг за сараем. Терпуг кашлянул. Но вдруг испугался и подался в тень: а если не она?..
Прислушался. За сараем тихо. Но кто-то робко крался по саду, медленно и осторожно вытаскивая из воды ноги, робко чмокал, шлепал, наступал на сухие сучки, шелестел в старой городьбе ласково и хитро. И струился запах смолы от баркаса. За баркасом зыбко вздрагивал месяц в воде, и звенела резвая ритурнель торопливо обгонявшихся водяных струек.
Никого...
Терпуг вышел из тени, подошел к воротам с гумна на передний двор, посмотрел. На самой средине двора лежал бык, жевал жвачку, медленно и обстоятельно. И слышно было скотину рядом на базу. Где-то в черной тени, под сараем, вздохнула корова, а подальше хрястели ясли, о которые чесался, верно, молодой бугаишка. На белой стене куреня четко рисовалась переломленная тень журавца. Жидкий блеск мигал на окошках, не закрытых ставнями, над новой соломенной крышей вилась как будто золотая пыль.
"Пожалуй, прошла... Да, прошла! Не успел... Спешил лишь. Бросил улицу. И все зря... пропал заряд..."
Он без стуку приотворил ворота и вышел на передний двор. Но сейчас же почувствовал, что тут-то и есть самый страх. Бык перестал жевать и с удивлением обернул голову к нему. Кто-то стукнул щеколдой у соседей, несомненно пошевелился кто-то в вишневом кусту, в палисаднике. Невольно обернулся и прикинул взглядом, куда бежать – в случае, если вдруг выскочит из чулана свекор Ульяны – Савелий Губан.
Пригнулся, чтобы с улицы не было видно. Измерил еще раз глазами двор: далеко все-таки бежать до окон, и плетень от улицы низок, все видно. Не разгибаясь, зашагал большими шагами, по-журавлиному. На белой стене куреня, рядом с длинным изломом колодезного шеста, смешно запрыгала уродливо согнувшаяся тень. И в вишневом кусту прошипел беззвучный смех...
Перевел дух лишь под самым окном. Сердце колотилось так, как будто коваль Лобода гвоздил молотком по наковальне. Даже качало всего взад и вперед.
Осторожно стукнул пальцем в окно – раз, и другой, и третий. Плохо замазанный, шатавшийся глазок откликнулся кротким, дребезжащим звуком и смолк. Размеренно, четко и вдумчиво, – точь-в-точь как миссионер на собеседовании со старообрядцами, – звенел сверчок. Остановится, прислушается, словно ждет возражений, но, равнодушно позевывая, молчат бородатые слушатели и пристально смотрят в его розовую лысину. Хитрой загадкой звучит тишина. И опять ровно журчит, опять звенит о преданиях, о том, как первый Адам был частицей церкви и искусился, а о второго Адама искушение сломало рога.
И никаких других звуков вблизи, кроме этого монотонного чиликанья. Только где-то в высоте широким взмахом разрезал тишину шипящий шум крыльев, с мерным, частым плеском и пересвистом. Кулики, должно быть, или утки.
Еще попробовал постучать. Ни звука в ответ. Лишь стук сердца отдается в ушах...
Но где-то близко, на улице, сейчас как будто за куренем, вдруг раздался веселый, громкий говор, смех.
– Погоди, – звонко смеялся женский голос, – еще с годок поживешь без мужа, научишься одна на баз выходить.
Терпуг вдруг с ужасом, со всей отчетливостью представил, что сейчас непременно откроют его тут, под окном, у белой стены, так ярко освещенной месяцем. Вскочил и гигантскими прыжками запрыгал через двор к чулану.
Бык, разглядевший его у окна спокойно-любопытствующим взглядом и поленившийся встать, когда он в первый раз крался через двор, теперь вдруг испуганно вскочил, отбежал в сторону и сердито пыхнул ноздрями.
Где-то близко, но не на соседнем дворе, стукнула металлическим звуком щеколда, с коротким дребезгом открылась и снова захлопнулась дверь, проглотивши веселый говор. Но явственно слышны были легкие, торопливые шаги. Вот калитка скрипнула... Она?..
Терпуг высунулся из тени, кашлянул, но так тихо и робко, что и сам не слышал. По тому, как Ульяна остановилась в калитке, оглянулась на улицу, он решил, что она, если и не услышала его робкого сигнала, – все-таки чувствует его присутствие здесь, догадывается и ждет.
Он вышел совсем на свет, снял фуражку и, когда Ульяна обернула голову в его сторону, молча махнул ей рукой.
Идет... Весь задрожал от радостного волнения: увидела, идет...
Но она круто повернула к крыльцу. И сейчас же звякнула щеколда, черным зевом зевнула дверь и захлопнулась.
Это было так неожиданно, конфузно и так обидно... Даже лихорадка перестала бить его. Сразу охватило глубокое спокойствие разочарования.
– Сволочь!.. – проговорил Терпуг с негодованием.
Сердито открыл ворота на гумно и нарочно, из мести, не затворил их: пусть бык залезет на сенник и нашкодит. Лег на прикладок соломы и застонал от досады. Почему ушла? Ведь узнала, видела!.. И ни слова...
Неровно обрезанный месяц висел как раз над гумном и обливал его твердым, отчетливым светом. Глухой гомон чуть-чуть доносился с далекой улицы, на которой был кулачный бой. А еще дальше, где-то на краю станицы, песня слышалась. Бас точно читал протяжно, нараспев, медленно, спокойно, важно, а в конце тонкой-тонкой струёй звенел в воздухе и тихо угасал подголосок. Опять кто-то брел по воде за садом, осторожно чмокал, плескал мерно и шуршал в городьбе. Мелькнул огонек в двух окошках. Через минуту погас.
"Легла... – враждебно подумал Терпуг. – Погоди... ты у меня не будешь ломаться в поясу!.."
Он не совсем ясно представлял, что сделать с Ульяной, но был уверен, что существуют меры, приводящие в послушание молодых баб.
Встал. Долго стоял, раздумывал, колебался: уйти ли, примирившись с неудачей, или – куда ни шло! – попытаться еще раз?.. Наконец, решительно тряхнул головой и пошел к куреню. Шел прямо, не пригибаясь и не стараясь укрыться. У окна все-таки присел, оробел. И достучал осторожно, тихонько, с расчетом... Как будто скрипнула половица. Почудились осторожные шаги босых ног и взволнованное дыхание за окном. Неясным пятном мелькнуло что-то и исчезло...
Подождал. Ни одного звука. Даже сверчок смолк. Так стало досадно, что не выдержал, стукнул с размаху кулаком в стену. Удар прозвучал коротко и глухо. Посыпалась мелкими крошками глиняная обмазка. И стало вдруг страшно:а ну-ка Савелий услыхал?..
И снова широкими прыжками он перелетел через двор на гумно.
Он не слышал, как стукнула щеколда и отворилась дверь, но увидел на крыльце беззвучный, легкий, как тень, силуэт. Она? Несколько мгновений силуэт был неподвижен.
Потом побежал, – не к гумну, а к калитке, -слышен был плещущий шум юбки. Она!.. Поглядела по улице – направо и налево – и бегом понеслась на гумно.
– Никиша, ты?.. Ну, зачем это?..
Из-под темного, большого платка, накинутого на голову, взволнованно и выжидательно глядело на него побледневшее лицо ее, все трепетавшее неуловимым трепетом. Часто подымалась грудь, и вздрагивал круглый вырез рубахи у белой шеи, четко отделявшейся от темного загара лица.
Он взял ее за руки. Сжал, свернул в трубочки похолодевшие ладони ее с тонкими, худыми пальцами. Зубы ее судорожно стучали, а глаза глядели снизу вверх – вопросительно и покорно.
Хотелось ему сказать ей что-нибудь ласковое, от сердца идущее, но он конфузился нежных, любовных слов. Молчал и с застенчивой улыбкой глядел в ее глаза... Потом, молча, обнял ее, сжал, поднял... И когда чуть слышный стон или вздох томительного счастья, радостной беззащитности, покорности коснулся его слуха, он прижался долгим поцелуем к ее трепещущим, влажно-горячим губам...
...Пора было уходить, а она не отпускала. Казалось, забыла всякий страх, осторожность, смеялась, обнимала его и говорила без умолку. Диковинную, непобедимую слабость чувствовал Терпуг во всем теле, сладкую лень, тихий смех счастья и радостного удовлетворения. Было так хорошо лежать неподвижно на соломе, положив ладони под голову, глядеть вверх, в стеклисто-прозрачное глубокое небо, на смешно обрезанный месяц и белые, крохотные, редкие звездочки, слушать торопливый, сбивчивый полушепот над собой и видеть близко склоняющееся лицо молодой женщины.
 - Житье мое, Никиша, - похвалиться нечем... Веку мало, а за горем в соседи не ходила, своего много...
   - Свекровь? - лениво спросил Терпуг.
   - Свекровь бы ничего - свекор, будь он проклят, лютой, как тигра... Бьет, туды его милость! Вот погляди-ка...
   Она быстрым движением расстегнула и спустила рубаху с левого плеча. Голое молодое тело, свежее и крепкое, молочно-белое при лунном свете, небольшие, упругие груды с темными сосками, блеснувшие перед ним бесстыдно-соблазнительной красотой, смутили вдруг его своей неожиданной откровенностью. Он мельком, конфузливо взглянул на два темных пятна на левом боку и сейчас же отвел глаза.
   - Вот сукин сын! - снисходительно-сочувствующим тоном проговорил он после значительной паузы. - За что же?..
   - За что! Сватается... а я отшила...
   - Лезет?
   - А то!..
   Мгновенной искрой вспыхнула злоба.
   - Ну, я ему, черту старому! - вскочивши на колени и стиснув зубы, прошипел Терпуг сдавленным, негодующим голосом. - Лишь бы попался в тесном месте - я ему сопатку починю!.. А ведь какой блажен муж на вид! - злобно усмехнулся он. - Поглядеть со стороны - Мельхиседек - патриарх! Подумаешь... Ан, на дело выходит - снохач!.. Сказано, правда: богатому хорошо воровать, а старому... Не подумает никто. Не то, что про нашего брата...
Они одновременно взглянули друг на друга и вдруг весело рассмеялись.


«Тихий Дон» динамическая транскрипция рукописи, с.87-88

— Вернись, мать твою... Я тебя, подлюка! Сказано не ходи!..
 Анисья торопливо подошла к крыльцу. Хотела повесить коромысло но дрогнувшие руки отказались служить — коромысло покотилось по порожкам.
Степан кинул на переднее сиденье брезентовый плащ, расправил усаживаясь вожжи.
— Ворота отвори.
 Анисья распахнула ворота. Осмелилась спросить.
— Когда приедешь?
— К вечеру. Сложился косить с Аникушкой. Харчи ему отнеси, из кузни придет — поедет на поля.
Мелкие колеса косилки повизгивая, врезаясь в [серую] серый [плюшевую] плюш пыль, выбрались за ворота. Аксинья вбежала в дом, прижала руку к сердцу, что-то вызванивавшему и накинув платок побежала к Дону. «А, ну, как вернется? Что тогда?»
опалила мысль. Стала. Ветер схватил концы платка, кинул за плечи. Поглядела назад и чуть не рысью побежала по над Доном к займищу.
 Плетни. Огороды. Желтая марь засматривающих на солнце подсолнечников, [оранжевая] зеленая в бледном цвету картофель. На огороде Шумилиных бабы припоздав допалывают деляну картофеля. Согнутые в розовых рубахах спины. Короткие взлеты, падающих на серую пахоть, мотыг. Анисья, не переводя дух дошла до Мелеховского огорода, оглянулась и скинув [хворостяную] хворостяной [петлю] кляч с устоя открыла дверцы. По утоптанной стежке дошла до зеленого частокола подсолнечных будыльев. Пригинаясь забралась в самую гущину, измазала лицо золотистой цветковой пылью и подбирая юбку присела на завитую розовой повителью землю. Прислушалась: тишина до звона в ушах, где то вверху одиноко гудит пчела. Полые в щетинистом пушке будылья подсолнечника молча сосут землю.
С полчаса сидела терзаясь сомнением «Придет или нет?» Хотела уж итти, привстала поправляя под платком волосы, в это время тягуче заскрипела калитка. Шаги и:
— Аксютка!
— Сюда иди...
— Ага, пришла.
Шелестя листьями подошел и сел рядом. Помолчали
— В чем это у тибе щека?
Анисья рукавом размазала желтую пахучую пыль
— Должно с подсолнуха.
— Ишо вот тут, возля глаза...
Вытерла. Встретились глазами. И отвечая на Гришкин немой вопрос заплакакла.
— Мочи нету!.. Пропала я, Гриша...
— Чево-ж он?
Анисья злобно рванула ворот кофты: на вывалившихся розовых [девических] девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки!. — Не знаешь чево?.. Бьет кажин день!.. Сосет, кровь, как ужака ... И ты то же...хорош... Што спрашиваешь? Испаскудил как кобель и в сторону... [Ко бель проклятый...] Дрожащими пальцами застегивала кнопки и испуганно, — не обиделся-ли, — глядела на отвернувшегося в сторону Григория.
— Виноватова ищешь? — перекусывая травяную былку [спросил] протянул Григорий. Спокойный голос его плеснул на [Аксинье] Аксинью [в уши] варом.
— А-то кто-же виноват? — крикнула запальчиво
— Сучка не схочет, так и кобель не вскочит.
Аксинья закрыла лицо ладонями. [Крепко] Крепким и [рассчитанно] рассчитанным ударом упала обида. Григорий морщась сбоку поглядел на нее. В ложбинке между указательным и средним пальцами просачивалась у нее слеза. Кривой, распыленный в зарослях подсолнечников, луч просвечивал прозрачную капельку и сушил оставленный ею на коже влажный след.


«Тихий Дон», часть 1, гл.16, первоиздание журнал «Октябрь», Январь, 1928 г., с.133-134.

— Вернись, падлюга... сказано — не ходи!
Она торопливо подошла к крыльцу, хотела подвесить коромысло, но дрогнувшие руки отказались служить, — коромысло покатилось по порожкам.
Степан кинул на переднее сиденье брезентовый плащ, усаживаясь, расправил вожжи.
— Ворота отвори.
Распахнув ворота, Аксинья осмелилась спросить:
— Когда приедешь?
— К вечеру. Сложился косить с Аникушкой, Харчи ему отнеси. Из кузни прийдет, — поедет на поля.
Мелкие колеса косилки, повизгивая, врезаясь в серый плюш пыли, выбрались за ворота. Аксинья вошла в дом, постояла, прижимая ладони к сердцу, и, накинув платок, побежала к Дону.
«А ну как вернется? Что тогда?» — опалила мысль. Стала, словно под ногами увидела глубокий яр, поглядела назад и чуть не рысью по над Доном, к займищу.
Плетни. Огороды. Желтая марь засматривающих солнцу в глаза подсолнухов. Зеленый в бледной цветени картофель. Вот шамиловские бабы, припоздав, допалывают картофельную делянку: согнутые в розовых рубахах спины, короткие взметы мотыг падают на серую пахоть, Аксинья, не переводя духа, дошла до мелеховского огорода. Оглянулась и, скинув воростинный кляч с устоя, открыла дверцы. По утоптанной стежке дошла до зеленого частокола подсолнечных будыльев. Пригинаясь, забралась в самую гущину, измазала лицо золотистой цветковой пылью и, подбирая юбку, присела на расшитую повителью землю. Прислушалась: тишина до звона в ушах. Где-то вверху одиноко гудит шмель. Полые, в щетинистом пушке будылья подсолнечников молча сосут землю.
С полчаса сидела, мучаясь сомненьем, — придет или нет, — хотела уж итти, .привстала, поправляя под платком волосы, в это время тягуче заскрипели дверцы. Шаги...
— Аксютка!
— Сюда иди...
Ага, пришла...
Шелестя листьями, подошел Григорий и сел рядом. Помолчали.
— В чем это у тебя щека?
Аксинья рукавом размазала желтую пахучую пыль,
— Должно, с подсолнуха.
— Ишо вот тут, возле глаза...
— Вытерла.
Встретилась глазами. И, отвечая на Гришкин немой вопрос, заплакала.
— Мочи нету... Пропала я, Гриша...
— Чево ж он?
Аксинья злобно рванула ворот кофты. На вывалившихся розоватых, девически-крепких грудях вишнево-синие частые подтеки.
— Не знаешь чево?.. Бьет кажный день!.. Кровь высасывает!.. И ты тоже хорош... Напаскудил, как кобель, — и в сторону... Все вы...—дрожащими пальцами застегивала кнопки и испуганно, не обиделся ли, глядела на отвернувшегося Григория
— Виноватова ищешь?— перекусывая травяную былку, протянул он.
 Спокойный голос его плеснулся на Аксинью варом.
— Аль ты не виноват? — крикнула запальчиво.
 — Сучка не схочет, так и кобель не вскочит.
 Аксинья закрыла лицо ладонями. Крепким рассчитанным ударом упала обида.
Морщась, Григорий с боку поглядел на нее. В ложбинке между указательным и средним пальцами просачивалась у нее слеза.
Кривой, запыленный в зарослях подсолнухов луч просвечивал прозрачную капельку и сушил оставленный ею на коже влажный след.»






 

Рис.1. РГБ Ф.654 К. 2 Д. 5 Л. 145., Федор Крюков, «Зыбь», автограф.



06.11.2025.