Из уроков мировой философии XX века

Русский большевизм вызывал у Шпенглера почти физическое отторжение.
Впрочем, его взгляд был далёк от примитивной «русофобии» .
В «Закате Европы» и эссе «Пруссачество и социализм» он разделял русскую культуру и большевизм как явление:

Большевизм  -  философ считал не русским национальным движением, а страшным экспортом западноевропейского разложения.
Для Шпенглера Ленин и его соратники были не строителями нового мира, а могильщиками старой культуры, принесшими на «русскую почву» западный культ техники, равенства и массы.
Он видел в большевизме крайнюю форму воли к власти, лишённую традиции и духовной глубины.
 Но,  глубинная Россия, по его пророчеству, может еще явить миру собственную, непохожую на западную цивилизацию, когда нынешняя Европа окончательно окоченеет.

Уже в начале 1920-х только появившиеся национал-социалисты видели в Шпенглере своего потенциального идеолога, а Гитлер даже встречался с философом летом 1933 года. Однако их миры оказались несовместимы. Шпенглер презирал нацизм за вульгарность и расовую мифологию.
В трактате «Решающие годы» (1933) он позволил себе неслыханную дерзость: вместо восхваления фюрера он написал, что Германии нужен государственный деятель героического склада, а не «оперный тенор» (намёк на Гитлера). Он критиковал нацистов за культ массы, считая, что те, кто пришёл к власти, — безродные плебеи, разрушающие прусские добродетели порядка и служения. О как  это напоминает 2012 – 2026 годы в  Незалежной с ее Наркофюррером.

Философ-консерватор мечтал об аристократическом правлении лучших. В нацизме он увидел лишь обратную сторону глубокого заблуждения  фанатов его теории  не имеющего ничего общего с  интеллектом — такое же восстание масс, только окрашенное в коричневый цвет.

Но, пожалуй, ни к кому Шпенглер не испытывал столь брезгливого презрения, как к либеральной буржуазии и ее американскому воплощению. В поздних работах, особенно в эссе «Человек и техника» (1931) и публицистике, он рисовал убийственный портрет либерального Запада.

Шпенглер - считал либерализм не просто политической доктриной, а смертельным симптомом заката цивилизации. В его морфологии истории «цивилизация» — это финальная стадия любой культуры, когда на смену героям и поэтам приходят торгаши и уголовники.
Либерализм, с его культом свободы личности, прав человека и пацифизма, был для Шпенглера идеологией упадка, лицемерным прикрытием «власти денег».
Парламентскую демократию он называл «торговлей голосами», а свободную прессу — «рабством пера у финансового капитала».

«Американский капитализм»  - был в его глазах предельным выражением этого разложения.
В Америке Шпенглер видел будущее Европы, и это будущее его ужасало. Он писал о США - как о «бездушной цивилизации доллара», лишенной собственной органической культуры.
Американский бизнесмен, по Шпенглеру, — это новый кочевник, «паразит на теле культуры», который не созидает, а только извлекает прибыль.

Он предсказывал, что западный мир падет не от штыков большевиков или нацистов, а от «денежного радикализма» — безжалостной власти транснационального капитала, превращающего граждан в безликую массу потребителей. В этом смысле Шпенглер ставил либеральный капитализм и марксистский социализм на одну доску: и то и другое — материалистические лжеучения, враждебные живой «душе» культуры.

К 1936 году Шпенглер оказался в полной изоляции: официальная наука игнорировала его, нацисты не любили за элитарное высокомерие, левые — за консерватизм. Он ушёл из жизни 8 мая 1936 года в Мюнхене, убеждённый, что Европа вступила в стадию агонии, где нет места ни героям, ни мыслителям, а есть лишь борьба хищников за господство над безликим муравейником. Его судьба — это судьба старого европейского интеллектуала- традиционалиста, взращенного на классической культуре прошлых веков, который с отвращением вглядывался в наступающий «закат», не желая принимать ни одно из лиц нового мира.

Однако при всём масштабе этого дарования невозможно не оговориться: Шпенглер ни в коей мере не был прогрессивным мыслителем. Это был немецкий консерватор до мозга костей, сформированный классическим гимназическим образованием, латынью, старыми университетами Галле, Мюнхена и Берлина, иерархией и культом прусского порядка. Его мышление насквозь элитарно и антидемократично, его идеал — не свободная личность, а дисциплинированный служитель. Он не предлагал выхода из «заката», потому что сам был частью уходящей культурной формации и смотрел на массовое общество сверху вниз, с высокомерием энциклопедиста-аристократа, застигнутого «веком толпы». Именно поэтому его наследие столь двусмысленно: это блестящий диагноз болезни, поставленный человеком, который не желал излечения, потому что саму идею «лечить» современность считал вульгарной иллюзией прогрессистов.

В этом неприятии всего и сразу — и его трагическое величие, и его историческое одиночество.
Но нельзя не признать правоту Шпенглера в том, что XX век и вправду обернулся крушением старого мира. Голос философа до сих пор звучит тревожным предупреждением о цене, которую цивилизация платит за забвение культуры.