Абрек. Глава первая

«...я готов раздобыть его... Само собой, за определённую плату. Золото меня мало интересует – его у иностранцев море. Фамильный же оберег, о котором ходят слухи, они оценят сполна...» – горский купец


Ночь. В небе сияет луна. Призрачный диск её поднимается всё выше над горизонтом, и когда дует северный ветер, на поверхности Безымянного озера появляется сверкающая рябь. Эта картина... Она кажется порождением грёз. Тёмные воды на ней – бескрайняя россыпь кристаллов. И, точно во сне, вырастает на глазах гружёная лодка – хлипкое творение, отданное на волю стихии. Человек в ней – лишь силуэт, смутный и безликий. Он одинок, и впереди его ожидают опасности. Но не от хорошей жизни покинул он родные края. Там, на оставленном берегу, в густом лесу скользят загадочные фигуры. Их вид пленяет, а движения насылают страх, и хвала богам, что все они – не больше, чем иллюзия, созданная игрой света и тени. Все, кроме одной. Возвышающаяся на откосе, поразительно чёткая, она, вне всяких сомнений, принадлежит человеку. Безмолвный наблюдатель, даже на фоне мрака выделяется он чёрным пятном. Неподвижность делает его только страшней. Пристальный взгляд, которым он провожает странника, вселяет тревогу и ощущается почти физически. Скрыться от этого взгляда – естественное желание, необходимость, толкающая гребца всё дальше от суши, и никакие опасности, таящиеся в глубинах Безымянного озера, не могут остановить его в движении к цели. Он плывёт, и сгущающийся туман поглощает его всё сильнее, пока в одно мгновение хлипкое судёнышко не растворяется вовсе. В этом тумане путник находит спасение, и от загадочной фигуры на берегу не остаётся и следа.

Эта ночь была обителью кошмарных видений. Незримо, неосязаемо, они бродили по горным склонам, по нехоженым тропам, по безлюдным улочкам аула Большой Пшаготх. Они просачивались, точно клубы дыма, в дверные щели, проникали сквозняком в открытые ставни, и когда над макушками деревьев забрезжил рассвет, человеку явились последствия их безграничного воздействия.

Во дворе у Старого Дуба, под свесами соломенной крыши, между балочной колоннадой и стенами бродили люди. Одни смело заглядывали в окна, другие переминались с ноги на ногу в нерешимости. Кто-то говорил во весь голос, а кто-то робко шептался. Но всех объединяло одно – общее дело. Внутри, среди разрухи и беспорядка, на полу лежал человек. Он не дышал. Его лицо, словно вырезанное из мрамора, было бледно, а шею украшала пеньковая петля. Висельник! Самоубийца! Одним словом Пшимаф. Он точно знал, на что идёт, и теперь его бездыханное тело представляло собой печальное зрелище. Мрачные лица окружали покойного, а один человек, судя по стойке и взгляду в потолок, проклинал сами небеса. Правда, лицо его выражало скорее задумчивость, нежели тоску. Его звали Гучипс. Сын кузнеца, он был сухощав и высок. Ботинки из сыромятной кожи, мешковатые, грубо скроенные штаны и рубашка того же фасона служили ему одеждой на все случаи жизни. Его правая рука была вся в мозолях, а на левой, если приглядеться, не хватало фаланги указательного пальца – суровый урок, прививший внимательность лучше отцовских советов. И именно внимательность, а не излишняя набожность, заставила Гучипса стоять в раздумьях, держа руки на поясе и глядя в потолок. Да, этого потомка бесстрашных племён переполняли какие-то размышления, но, как бы они ни поглощали его, он не желал распространяться о них. Вместо этого он предпочёл дождаться, когда тело Пшимафа понесут на улицу, и слиться с толпой.

Лето, жаркое и безоблачное, было в самом разгаре, и сотни теней ползли по лощине. Они были ведомы древней традицией. Традицией, которой тысячи лет. Традицией, по которой Пшимафа вскоре и похоронили, однако, учитывая обстоятельства смерти, не на горе Пшаготх, а у её подножья, в деревянной колоде. Шестеро крепких мужчин с помощью прочных верёвок опустили её в могилу и засыпали землёй. Образовавшуюся насыпь обложили речными камнями. Плоские и гладкие, они идеально подходили для этих целей. Из того же, что был покрупней, изготовили своеобразный кромлех. Холодный и мрачный, он стал символом утраты, символом потерянных надежд. Пожалуй, никого из присутствующих не привлекала воцарившаяся после погребения тишина. От воспоминаний усиливалась грусть, и народ покинул кладбище. Смотреть назад было нельзя – дурная примета, да и все торопились домой.

Но Гучипса вели совсем другие дороги. Спустившись с горы, он сошёл с тропы и исчез в зарослях бузины. Резкий, неприятный запах в воздухе. На одежде капли росы. Казалось, Гучипс вымокнет до нитки, но вскоре он выбрался из бурьяна и вышел на обширное пространство, служившее сенокосом. Это – владения фермера, сыровара и доброго друга Гучипса, Альбота. Его с кузнецом связывали взгляды на жизнь, годы взаимопомощи и стойкий запах дыма. Они относились с одинаковым почтением к преставившемуся покровителю, что и заставило Гучипса, как только он узнал о намерении друга пожертвовать козой за упокой, незамедлительно отправиться на помощь к нему.

Стога сена – жёлто-серые отшельники, вскоре остались позади, и Гучипсу предстала сплошная стена леса. Это – край села, а утопающая в зелени постройка – жилище Альбота. Два маленьких окошка и грубо сколоченная дверь сливались в ехидную ухмылку, отчего казалось, что из теней на прохожих щурится дряхлый старик. Покатая крыша служила ему соломенной шляпой, тянущаяся из подлеска с обеих сторон плетённая изгородь – гигантскими ручищами, удерживающими земледельца против его воли. И ведь действительно, если задуматься, Альбот был нелюдим. Он редко посещал собрания и предпочитал уединение шумным пирушкам (хотя такое важное мероприятие, как поминки, пропускать не планировал). И всё же он отличался гостеприимством и обходительностью. Открытая калитка – тому подтверждение.

Двор был просторный, пара яблонь создавала приятную тень. Под одной стояла телега, под другой – дощатый стол. Прислонённые к ограде вилы и вёдра с водой указывали на присутствие хозяина. Не надеясь сыскать его в доме, Гучипс направился через ореховый сад на задний двор. Узкая стёжка вела вдоль забора к покосившемуся козлятнику, в тени которого и состоялась долгожданная встреча.

Альбот был рад увидеться с другом – настолько, что забыл об испачканности рук и оставил Гучипсу отпечаток во всё плечо. Впрочем, кузнеца это ничуть не смутило. У него было достаточно времени привыкнуть к эмоциональности товарища, и даже поток любезностей воспринимался им как манера речи. Гучипс позволил хозяину выговориться, после чего, глядя ему прямо в глаза, заявил добродушно:

– Хочу помочь!

В этих словах чувствовалось желание, чистосердечная признательность, от которой Альбот не мог отказаться. Само собой, он начал упираться, утверждать, что справится сам, но уступил при первой же возможности. Он и сам понимал, что коренастое телосложение доставит ему кучу хлопот и что лучшее решение в этом деле – положиться на рослого друга.

Лоснящаяся бечёвка накинута на сук, и массивная туша подтягивается к ветке – выше, ещё выше, пока не отрывается от земли совершенно. Её освежёвывают острым как бритва ножом, после чего освобождают от внутренностей. Альбот увлечён процессом. Для него это – обыденность, и в нём пробуждается аппетит. Но далеко не всем дано смотреть на вещи с таким оптимизмом. Взять того же Гучипса. Он хоть и помогал, был отрешён, часто отвлекался и смотрел куда-то в сторону. Альбот на миг даже подумал, что его друг брезгует видом крови и решил прямо об этом спросить, но вместо ответа услышал неожиданно странный вопрос:

– А всегда на древесине остаётся след?

Произнесённый в свойственной кузнецу задумчивости, он воспринимался как задача, требующая решения. И Альбот, зная о настойчивости Гучипса, предпочёл тут же рассказать ему о возможных причинах – начиная с породы древесины и заканчивая способом подвешивания груза. Заметив, что последнее особенно заинтересовало собеседника, Альбот поинтересовался, к чему такое внимание к мелочам. Однако Гучипс посчитал излишним тревожить друга догадками, тем более в такой ответственный день. Вместо этого он улыбнулся, похлопал собеседника по плечу и просто ушёл. Немногословность товарища в очередной раз удивила Альбота, но поделать с этим он ничего не мог. Оставалось лишь продолжать подготовку к предстоящему мероприятию.

С наступлением сумерек центр села осветил с десяток костров. Пламя поднималось всё выше, почти опаляя кроны деревьев, а под ветвями Старого Дуба, за длинными столами с горячими блюдами собрался народ. Здесь были все – от непринуждённо тянущегося за куском мяса лекаря Джанхота до аскетичного старика Камбулата. И все поминали Пшимафа добрым словом.

– Был он храбрый воин, и меч его свистел в бою... – начинал воодушевлённо один.

– Не раз находчивость его выводила нас из западни... – вторил ему другой.

– А как он напару с Мэзипсом завалил кабана... – меланхолически вспоминал третий.

– Великий был человек! Славный джигит! – доносились почести то с одной, то с другой стороны, и довольные положением дел, сидели в углу стола Гучипс с Альботом. Они были убеждены в том, что Пшимаф за свою короткую жизнь всем угодил и не вмешивались в разговор. Но чем больше разливалось вино, тем сильнее в речах соплеменников ощущалось сомнение. Не малодушным ли было решение сложить оружие и уйти от войны? Ведь эхо её всё ещё проносится по Кавказу, а реки окрашиваются в красный. Вино, кровавый напиток, бередящий память и развязывающий язык, действовало на людей всё сильней, и даже эрудированность Цеуса не помогала сдерживать язвительные замечания. Однако все они меркли в сравнении с произнесённым кем-то вполголоса щекотливым вопросом:

– Стоит ли вообще поминать самоубийц?

Эти слова пролетели стрелой над головами соплеменников и попали точно в цель. Сидевший всё это время безмолвно кузнец возвысился над гостями, словно гора. Отблески пламени горели в его угольно чёрных глазах. Ударом ладони о стол он обратил внимание присутствующих на себя и твёрдо, с расстановкой спросил:

– С чего вы взяли, что Пшимаф – самоубийца?


Пролог > http://proza.ru/2026/08/08/1935