Сиреневый дождь

                Фарида КУДАЕВА

                Из книги «Сиреневый дождь»

                Сиреневый ливень моей юности

                Рассказ

                Юность, я не изменяла тебе...
                Фарида Кудаева

                Посвящается брату и сестре

Мне было шестнадцать лет, и мир казался таким же бесконечным, как хребты, окружавшие мое родное село – Верхний Куркужин. Здесь, в Кабардино-Балкарии, утро всегда начиналось одинаково величественно. Солнце медленно и гордо выплывало из-за скалистых вершин, сначала окрашивая их пики в холодное золото, а затем разливая по долине нежно-розовый, почти прозрачный свет. Прохладный рассветный воздух приносил тонкий запах цветов, посаженных заботливыми руками бабушки во дворе и вдоль тропинки к саду. Отовсюду доносился ставший привычным шум просыпающегося села.
В шестнадцать лет верилось, что впереди ждет долгая, удивительная и обязательно счастливая жизнь. Тот день стал для меня незабываемым. Я шагнула навстречу утру с легким сердцем – предстояло навестить родную тетю. Меня задержали домашние дела. Едва солнце перевалило за полдень, я вышла со двора, решив пойти пешком. Дорога к ее дому лежала через живописные холмы и долины

Я крутилась перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Из него на меня смотрела своенравная девчонка: конопатая, с густой россыпью задорных золотистых веснушек на носу и щеках, которые никак не хотели бледнеть. На плечи падали непослушные черные кудри, в которых, казалось, запуталась сама куркужинская ночь. Для этой прогулки я выбрала свой самый любимый наряд. На мне была легкая гофрированная юбка из яркого тончайшего жоржета. При каждом шаге ее складки оживали, порхая вокруг ног, как крылья бабочки. К ней я подобрала нежно-розовую блузку, словно сшитую из лоскутка вечернего неба Верхнего Куркужина. Надев удобную обувь, я выбежала за ворота. Земля уже дышала накопленным за день теплом, холмы манили своей зеленой бархатистостью, а тропинка вела меня вперед – навстречу вечеру, который изменит мое восприятие красоты навсегда.
Я шла через холмистые складки земли. Этот маршрут был привычным, но каждый раз открывался мне с новой стороны. День незаметно клонился к закату. Солнечные лучи становились густыми, янтарными, они ложились на склоны длинными тенями. Я шла, напевая какую-то незамысловатую мелодию, когда тропинка увела меня круто вниз, в глубокую, скрытую от глаз лощину между двумя пологими холмами.
Я невольно остановилась. Оказалось, вся огромная чаша долины была до краев заполнена нежным туманом цветущей сирени. Сотни, тысячи диких кустов разрослись здесь, скрытые от остального мира...

Пышные гроздья всех оттенков – от кипенно-белого и бледно-лилового до глубокого чернильно-фиолетового – качались на ветру. Сладковатый дурманящий запах носился по лощине невидимыми волнами, подхваченный первыми предгрозовыми порывами. Казалось, я сошла с тропы и поплыла сквозь сиреневое море. Подол юбки задевал растревоженные ветви, и густой аромат окутывал меня прохладной волной, уносясь дальше, вглубь долины.

Вдруг небо потемнело – будто кто-то пролил тушь на западный край горизонта. Свинцовые тучи укрыли остатки заката, и сумерки сгустились за считанные минуты. Первые крупные капли со звоном разбились о листья сирени, и в тот же миг в моей голове зазвучала музыка. Это был не просто шум стихии, а рожденный природой «Ноктюрн летающих лепестков». Я слышала его отчетливо: ритмичный стук дождя по глянцевой листве вторил безумному шквалу, который выводил мелодию на невидимых флейтах. Земля и небо исполняли свой дикий прекрасный танец.

Дождь мгновенно перерос в плотный, стеной падающий ливень. Но это был не обычный дождь. Из-за причудливой игры света в грозовых тучах и миллиардов летящих цветов он казался фиолетово-сиреневым. Налетевший шквалистый ветер неистовствовал в долине. Он с дикой яростью и грацией срывал мириады сиреневых лепестков, закручивая их в безумные воздушные вихри. Я побежала. Я летела по тропинке, а буря бросала мне в лицо целые пригоршни благоухающих лепестков. Они налипали на мои щеки, застревали в мокрых волосах. Пахли они сладостью и самой юностью.

Впереди, на фоне темного рокочущего неба, высился исполин – многовековой дуб. Он стоял на возвышенности одиноко и гордо, как мудрый седой страж этих мест. Ствол дерева был столь широк, что его не смогли бы обнять и трое взрослых мужчин. Я бросилась к нему, как к единственному спасению, и укрылась под густой, почти непроницаемой кроной. Музыка ливня мгновенно изменилась: он с ревом шумел вокруг, превращая мир за пределами дерева в сплошную водяную стену. Но даже сюда, под надежную защиту великана, шальной ветер умудрялся заносить цветы.
Я стояла, прижавшись спиной к шершавой, надежной и удивительно теплой коре дуба, и весело смотрела на разбушевавшуюся стихию. Меня переполняло абсолютно чистое, почти детское умиление перед этим миром. Как можно быть такой бесконечно счастливой от разыгравшейся бури и промокшей насквозь одежды?

Глядя на бушующий сиреневый ливень, я начала мысленно сочинять историю этого дерева. Сколько веков оно стоит здесь? Сколько влюбленных встречались под ним, чтобы укрыться от строгих взглядов старших? Сколько таких же шестнадцатилетних девчонок прятались тут от грозы за последние триста лет, оставляя великану свои самые сокровенные девичьи тайны? В тот вечер и я доверила ему свою – о том, как сильно люблю эту жизнь и людей, какими бы они ни были. К своим шестнадцати годам я уже знала, каким сложным бывает мир и сколько разного – и светлого, и темного – скрыто в человеческой душе.
Судьба подарила мне искреннюю любовь: у меня были самые лучшие брат и сестра, мои Мадина и Юра, любящий отец и верная подруга Тимка. Но я уже успела столкнуться и с несправедливостью, узнала, сколько скрытой неприязни и глухого равнодушия бывает в злой мачехе. Стоя под защитой этого древнего дуба, я словно отпускала все обиды. Я понимала, что ее злость не сможет затмить теплоту моих близких, и это делало меня сильнее. Моя тайная клятва великану была проста: любить людей и доверять им вопреки всему. Думая об этом, я позабыла обо всем, а буря в это время уже утихала.

Гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Тучи унеслись дальше к хребтам, оставив после себя майскую прохладу, умытые изумрудные холмы и благоухание пропитанной сиренью земли. Я поспешила обратно — путь к тёте был намного дольше. Я не просто шла — я бежала, перепрыгивая через лужи, кружась от переполнявшего меня счастья. Промокшая одежда успела подсохнуть на ходу и забавно шуршала. Небо над головой стремительно очищалось, и когда я начала спускаться с горы к дому, на нем зажглись первые крупные звезды. У ворот я увидела бабушку. Она стояла, подперев бока, и внимательно наблюдала за мной.

Едва я, улыбаясь, подскочила к ней, бабушка напустила на себя самый суровый вид. Она всплеснула руками и принялась меня ругать так, как умеют только бабушки, вкладывая в напускную строгость всю свою безграничную заботу:
– Ана-а! Это что еще такое? – выговаривала она, качая головой. – Посмотрите на нее! Черкешенки не бродят в одиночку по горам и долам! Черкешенки не бегают вприпрыжку, как горные козочки! Где твоя скромность, где твоя чинная походка? Весь подол мокрый, волосы растрепаны!

Но ее слова меня не смутили. Я видела, как в уголках ее глаз прячутся теплые лучики смеха и облегчение от того, что я вернулась целой и невредимой. Вместо того чтобы виновато опустить голову, я лишь счастливо и звонко рассмеялась в ответ. Я закружилась прямо перед ней во дворе, а затем с разбегу крепко обняла ее, уткнувшись носом в пахнущий лакумами* платок. Бабушка попыталась было отстраниться для порядка, но не смогла сдержать улыбки и ласково погладила меня по спине. Она кормила меня своими еще горячими лакумами и продолжала ворчать ради приличия.
Из своих волос я еще долго вытаскивала маленькие фиолетовые крупицы. Это были осязаемые дары от той бури, которая навсегда осталась со мной.

***

Прошли годы, и моя шестнадцатая весна в Верхнем Куркужине осталась далеко в прошлом. Но каждый раз, когда наступает май и в воздухе разливается сладкий аромат цветущей сирени или когда по стеклу начинают стучать тяжелые капли ливня, я снова возвращаюсь туда. Я закрываю глаза и вижу ту конопатую девчонку: как она летит сквозь фиолетовый шквал лепестков, как прячется под раскидистой кроной дуба и как искренне, всем сердцем обнимает встречающую ее во дворе строгую, но такую любящую бабушку.

Сегодня, оглядываясь назад, я думаю о той юной девушке тепло. Тогда, среди холмов и долин, под шум дождя она смогла принять этот мир и открыть ему сердце. Жизнь действительно оказалась разной: в ней было много солнца, но бывали и грозы. Но я не изменила той клятве, которую дала себе под дубом.  И лепестки сирени, когда-то запутавшиеся в моих волосах, до сих пор согревают мне душу своим спасительным теплом и ароматом юности.

___________
Лакум* (лэкъум) — это национальное блюдо адыгской (черкесской) кухни, представляющее собой пышки из теста, обжаренные во фритюре.