Последыш Продолжение 3

Глава двадцатая

Это было обычное утро. Алёнка встала и сразу поняла: что-то не так. Внутри было странное, тягучее чувство — не боль, но какая-то пустота и тошнота, которая подкатывала к горлу. Она подошла к Тане, взяла её за рукав и сказала:

— Мама, мне плохо.

Таня потрогала её лоб и нахмурилась:

— О, странно… Ты горячая. Что ещё болит?

Алёнка не успела ответить — она побежала в туалет и её резко вырвало.

Таня поняла: сегодня в садик не пойдёт. Состояние было плохим, девочку трясло, кожа горела.

Что делать? Пришлось идти к соседке и просить присмотреть за Алёнкой. Таня знала, что при отравлении можно использовать марганцовку. Она быстро налила стакан воды, добавила из бутылки немного концентрата, чтобы вода стала едва розовой, и подозвала дочь:

— Пей. Полностью весь стакан. – Требовательно скомандовала Таня.

Алёнка прислонилась губами к краю, сделала маленький глоток и поморщилась:

— Не могу, мам…

— Пей, я сказала! — голос Тани стал твёрдым. — Весь стакан нужно выпить, до дна.

Алёнка начала пить, но через несколько глотков ей пришлось побежать в туалет опять. Она вернулась, бледная и дрожащая, с глазами, полными слёз. Таня смотрела и, казалось, она не верила в то, что Аленке так плохо.

— Мама, меня опять вырвет… - еле слышно сказала Аленка.

— Пей, — сказала Таня. — Я сказала — пей.

И Алёнка, стиснув зубы, взяла стакан снова.

С трудом она пересилила себя и допила  оставшуюся часть стакана. В голове зашумело, в висках застучало, и она почувствовала такую слабость, что ноги стали ватными.

— Все, выпила, что дальше? — Спросила она тихо.

— Хорошо, иди в свою комнату, — ответила Таня и начала собираться на работу.

Алёнка сделала несколько шагов по коридору, но не успела дойти до двери — её снова скрутило, и она поняла, что не добежит. Она попыталась, рванула вперёд, но тело не слушалось. И всё случилось прямо в коридоре, на полу, у самых дверей ванной.

Она стояла, глядя на лужу на линолеуме, и чувствовала, как внутри поднимается горячая волна стыда. Ей было страшно вспоминать это даже сейчас, но тогда она хотела провалиться сквозь землю. Она была не маленькой, она уже понимала, что это стыдно, что так не должно быть, что мама сейчас рассердится.

— Мама… — сказала она едва слышно, сдерживая слёзы. — Я не хотела…

Таня подошла, посмотрела на пол, на дочь, и в глазах её мелькнуло что-то, что Алёнка не могла прочитать. Она не закричала, но лицо её стало напряжённым.

— Ничего страшного, — сказала она глухо, но Алёнка видела, как ей тяжело. Как она заставляла себя не сорваться, как стискивала зубы, глядя на эту лужу. — Иди в свою комнату. Ложись.

Алёнка пошла, чувствуя, как дрожат ноги, как сердце колотится где-то в горле. Она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сердце стучало сильно, гулко, будто выстукивало какой-то тревожный ритм. Ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни думать.

Она слышала, как за стеной мама убирает коридор. Слышала, как гремит ведро, как хлюпает мокрая тряпка, как мама тяжело вздыхает, когда наклоняется. И внутри разрасталась пустота — холодная, липкая, от которой хотелось исчезнуть.

Она лежала и смотрела в потолок. Глаза слипались, дыхание становилось ровнее. Стыд потихоньку отпускал, уступая место усталости. В голове крутилась одна мысль: «Почему я такая? Почему я всё делаю не так?»

Она не знала ответа. И засыпая, она всё ещё слышала за стеной шаги мамы — быстрые, резкие, недовольные. И это было страшнее, чем, если бы она накричала. Потому что молчание мамы говорило больше, чем любые слова.

Через некоторое время пришла соседка. Она заглянула в комнату, пощупала лоб Алёнки и начала расспрашивать:

— Ну как ты, Алёнушка? Может, хочешь чего-нибудь поесть?

Но Алёнка хотела только одного — чтобы её оставили в покое. Она отвернулась к стенке, закрыла глаза и проспала так до самого вечера, пока Таня не вернулась домой.

Зайдя в дом, Таня сразу спросила:

— Ну как она?

Соседка пожала плечами, ответила немного напряжённо:

— Да проспала весь день. К еде не притронулась. Даже не вставала.

Таня прошла в комнату, села на край кровати и осторожно потрогала плечо Алёнки.

— Алёна, вставай. Тебе надо поесть.

Голос её был строгим, но в нём слышалась и тревога. Алёнка медленно открыла глаза. Она чувствовала себя пустой, как будто из неё вынули все силы. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги — такие, что даже Таня, которая редко показывала эмоции, на мгновение растерялась.

— Мама, я не хочу, — едва слышно ответила Алёнка. — Я даже не представляю… что могу съесть.

— Надо есть, — твёрдо сказала Таня. — Вставай. У нас есть суп. Ты поешь суп — станет легче.

Алёнка с трудом поднялась, села за стол. Таня налила ей тарелку горячего супа, поставила перед ней.

Алёнка взяла ложку, опустила её в тарелку, но есть не могла. Она пыталась зачерпнуть картошку, но кусок казался слишком большим. Она брала только жидкое — прозрачный бульон, почти без вкуса.

— Ешь всё, — сказала Таня. — Тебе нужны силы.

— Не могу…

Таня вздохнула, взяла ложку из рук дочери, зачерпнула полную ложку супа и поднесла к её губам.

— Надо есть, — повторила Таня, но в голосе её уже не было строгости — только усталость и что-то похожее на жалость.

Алёнка послушно открыла рот. Таня медленно вложила ложку, и девочка с трудом проглотила, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку. Она сидела, понурив голову, и слушала, как мама ходит по кухне.

Несколько ложек — и Алёнка уже не могла больше. Она покачала головой.

И в этот момент, когда Таня снова поднесла ложку к её губам, Алёнка увидела большой кусок варёного лука. Он плавал в бульоне жёлто-белый, скользкий, с прозрачными прожилками. При одном только виде его у Алёнки всё перевернулось внутри. Она не могла объяснить почему — просто её тело среагировало быстрее, чем она успела подумать. Она соскочила со стула и побежала в туалет.

Всё, что она съела, вышло из неё.

Она стояла на коленях перед унитазом, и её трясло. Сердце стучало так сильно, что отдавалось в висках, руки дрожали, ноги дрожали. Ей казалось, что тело перестаёт её слушаться. Она чувствовала слабость. Ей стало стыдно.

Таня подошла, посмотрела на неё, на бледное лицо дочери, и ничего не сказала. Она просто вздохнула.
«Странно, - думала Таня, - уже в желудке не должно ничего быть. Почему она не восстанавливается?»

А Алёнка поняла: завтра она тоже в садик не пойдёт. И маме снова придётся кого-то просить. Просить соседей, менять планы. Она знала, что это её вина, она чувствовала себя обузой. И от этого становилось ещё тяжелее.

На следующее утро Алёнка проснулась, но чувствовала себя не так как вчера, но есть не хотелось. Сил не было, она еле ходила. Таня потрогала её лоб, нахмурилась — девочка всё ещё была горячей.

— Мне надо на работу, — сказала Таня вслух, скорее себе, чем кому-то.

— Мама, — неожиданно сказал Паша, — я останусь дома. Посижу с ней.

Таня посмотрела на него с удивлением.

— Ты?

— Ну да, — сказал он, пряча глаза. — Я сделаю уроки вечером. Не пропущу ничего.

Таня помедлила, но времени на раздумья не было.

— Хорошо, — сказала она. — Только если что — звони. Я на работе всё решу.

Паша кивнул, и Таня ушла.

Алёнка слышала, как хлопнула входная дверь, и почувствовала, как в квартире стало тихо. Паша зашёл в её комнату, сел на стул рядом с кроватью и сказал:

— Читать будем?

Алёнка пожала плечами, но он всё равно взял книжку, открыл на середине и начал читать вслух. Он читал не очень выразительно, иногда запинался, но голос его звучал ровно и спокойно. Алёнка лежала, слушала и не могла понять, почему он это делает. Но внутри все затихало.

Она не хотела есть. Она не хотела разговаривать. Но слушать его чтение было легче, чем лежать в тишине.

Паша читал долго — пока у него не охрип голос. Потом он помолчал, посмотрел на сестру и сказал:

— Ты как?

— Лучше, но я хочу спать— соврала Алёнка.
— Хорошо, если, что кричи, зови меня, — сказал Паша и спешно удалился, как будто он спешил куда-то.

Вечером вернулся Дима. Он зашёл в дом, скинул куртку, и Таня сразу подошла к нему, заговорив тихо и встревоженно:

— Дима, я не знаю, что делать. Алёнка уже второй день ничего не ест. Я боюсь, она совсем ослабнет.

Дима посмотрел в сторону комнаты, где лежала дочь, и молча, направился к ней. Он сел на край кровати, наклонился, заглянул в её глаза:

— Ну что? Как ты, дочка?

— Боюсь есть, — ответила Алёнка тихо. — Как увижу варёный лук — меня сразу тошнит.

Он кивнул, подумал секунду и спросил:

—Закрой глаза и представь. Что бы ты хотела поесть?  Чего бы тебе сейчас хотелось?

Алёнка закрыла глаза, постаралась думать о чём-то другом, и вдруг сказала:

— Томатный сок. Солёный томатный сок. Вот это бы я выпила.

— Так в чём проблема? — улыбнулся он. — Сейчас всё организуем.

Он вышел на кухню, открыл шкафы, заглянул в кладовку — томатного сока не было. Таня развела руками:

— В магазине тоже вряд ли что-то есть.

— Хорошо, — сказал Дима спокойно, надевая куртку. — Я к маме схожу.
Таня стояла и смотрела на то, как Дима быстро собирался, и думала, почему он бросает все и идет куда-то? Никогда такого не было, чтобы он проявлял такую заботу…

Он вышел и вернулся через полчаса с банкой томатного сока. Закатанного ещё с прошлого года, домашнего, густого и тёмно-красного. Он открыл банку, налил в стакан, добавил щепотку соли, размешал и принёс Алёнке.

— Пей. Только по чуть-чуть. Сначала один глоточек, посмотрим, не станет тебе плохо. – Дима сидел с важным видом, казалось, что он опытный врач.

Алёнка взяла стакан, прижалась губами к краю, сделала глоток — солёный, терпкий, холодный. Сок скользнул по горлу, и впервые за два дня ей стало легче.
Лицо ее сразу поменялось, как будто в неё вдохнули жизнь. Ей хотелось выпить сок до конца, но отец ведь сказал один глоток.
-Вот, чуть-чуть подождем и посмотрим, что будет.
Дима ушел и почти сразу вернулся обратно с мокрой тряпкой. Алена вопросительно посмотрела на него, а он начал объяснять:
— Сейчас мы положим тебе компресс, и станет легче.
Аккуратно задрав майку, он прислонил эту тряпку и она  была ледяная. Дыхание стало неровным у девчонки, она задышала глубоко и испуганно.
— Потерпи, — сказал отец. – Тебе сразу станет легче.
Постепенно чувствовалось, как эта тряпка нагревается и от головы отливает тяжесть. Не прошло и полминуты, а тряпка стала совершенно горячей.
—Так, сейчас еще поменяем, — быстро сказал Дима и пошел мочить снова тряпку.
Второй раз было не так страшно, а уже приятно, тряпка с каждым разом нагревалась все медленнее, живот начал урчать и сразу дико захотелось есть.
— Папа, я так хочу есть…— Сказала Аленка звонким голосом, после очередного прикладывания того целительного полотна.
—Ну, конечно, вот твой сок.
 Она выпила стакан до дна, поставила на тумбочку и почувствовала, как в животе разливается тепло. Таня зашла и увидела на лице у Аленки свежий румянец, ее лицо сильно изменилось. До прихода отца оно было желтым, болезненным с огромными синяками под глазами. А сейчас ее было не узнать. Румянец на щеках, порозовевшая кожа и даже эти синяки, казались уже еле заметными.

Дима посмотрел на Аленку с едва заметной улыбкой.

— Если ещё захочешь — позовёшь, хорошо?
—Хорошо, папа, — сказала она и улеглась.

Алёнка вдруг поняла, что он умеет делать что-то важное. Не словами, не обещаниями — а простыми вещами. Банка сока, мокрая тряпка, стакан, щепотка соли.

Она легла на подушку и закрыла глаза. Впервые за долгое время внутри не было тошноты.

Примерно через полчаса Алёнка вышла со своей комнаты. Она чувствовала себя слабой, голова кружилась от постоянной лежки, она придерживалась за стену, чтобы не упасть. Она выпила ещё стакан томатного сока — солёного, холодного, густого — и почувствовала, как силы возвращаются, понемногу, но уверенно.
—О, а зачем ты встаешь? — спросил Дима, отводя глаза от газеты, которую он постоянно читал по вечерам.
—Я уже устала лежать, хочу посидеть с вами немного. — Тихо проговорила Аленка.
Таня посмотрела на Диму, ожидая того, что он скажет.
—Хорошо, посиди, конечно, — сказал он добрым тоном и продолжил читать газету.
Если бы его не было, ей бы, скорее всего не разрешили сидеть. Таня смотрела на дочь с недоверием, не может так быть.
Посидев немного, Аленка пошла в свою комнату снова лежать.
—Мне кажется, она притворяется, — начала Таня.
—Нет, Тань, ты ошибаешься, так нельзя притворяться. Она была не просто горячая, у нее не работал желудок. Не удивительно, что она не могла есть.
—И что? Он так быстро заработал? — ехидно сказала Таня.
—Еще бы, два дня ничего не есть! — чуть громче сказал Дима, — Ты представь, позавчера с утра ее вырвало, это означает, что желудок уже не работал. Я сегодня специально у мамы спросил, что делать. Она мне все это и рассказала. В моём детстве она всегда меня так лечила. Так и у меня было. Ничего удивительного нет.
Таня замолчала, она была зла от того, что вылечил Аленку Дима, еще и под командованием его мамы. Это было для нее ударом ниже пояса.
В это время Аленка сидела на кровати. Она и сама была удивлена, как быстро ей полегчало. В голове пронеслась вся эта история: утро, тошнота, марганцовка, стыд в коридоре, мамин взгляд, тарелка супа, тот самый кусок варёного лука, который она увидела в ложке. И тогда она поняла: она больше никогда не будет есть варёный лук.

Не потому, что он вредный. Не потому, что мама сказала. А потому что она сама так решила. Это было её тело, её тошнота, её отвращение — и она имела право не есть то, от чего ей становится плохо.

Это было маленькое, почти незаметное решение. Но в нём было что-то новое. Какая-то твёрдость, которой раньше не было. Впервые за долгое время Алёнка почувствовала, что может сказать «нет». Даже если никто не спросит. Даже если никто не поймёт.

Она легла обратно, натянула одеяло и закрыла глаза. Теперь она знала: варёный лук — это не её еда. И это было её первое, совсем взрослое решение.


Глава двадцать первая

На следующий день Дима сказал, что Алёнке тоже придётся побыть дома. Паша только обрадовался — он не хотел идти в школу, а остаться с сестрой казалось ему куда интереснее.

Утро началось с завтрака. Алёнка почувствовала себя намного лучше — слабость ещё оставалась, но тошнота прошла, и она даже смогла съесть немного каши. Дима сидел напротив, пил чай и вдруг спросил:

— Почему тебе нравятся сказки? Ну, вот эти, твои?

Алёнка задумалась, отложила ложку:

— Некоторые нравятся особенно. Но их редко читают мне.

— Давай так, — сказал он негромко. — Ты научишься читать и будешь читать сама. Любые сказки, какие захочешь.

Идея показалась Алёнке волшебной. Читать самой — значит не ждать, не просить, не надеяться. Это значит брать книгу, когда хочешь, и уходить в мир, где тебя никто не трогает.

Паша, услышав разговор, оживился. Он притащил старый букварь, который остался от Лёши, сел рядом с Алёнкой и важно сказал:

— Ну, смотри, это буквы. Запоминай.

На его удивление, Алёна схватывала всё на лету. Буква за буквой — она запоминала их с первого раза, будто они уже были в ней, просто ждали, когда их достанут. К концу первого дня она знала уже пятнадцать букв и могла складывать их в слоги. А к вечеру — прочитала первое слово из букваря целиком.

Паша был доволен. Он чувствовал себя настоящим учителем, и это было приятно — видеть, как младшая сестра смотрит на него с уважением.

Алёнка ловила каждую новую букву с жадностью, как будто боялась, что та уплывёт, если не запомнит её сразу. Она перечитывала слоги по нескольку раз, шептала их, водила пальцем по строке. Ей хотелось научиться читать как можно быстрее — чтобы больше никогда ни от кого не зависеть в этом.

В этот день они много играли, читали и смеялись. Алёнка чувствовала, что внутри неё просыпается что-то новое — любопытство, радость, уверенность. Она ещё не знала, что чтение станет её главным спасением в следующие годы. Но что-то подсказывало ей: это важно.

Она взяла букварь в руки, посмотрела на Пашу и улыбнулась.

— Научи меня ещё, — сказала она.

…Они занимались понемногу. Паша объяснил Алёнке, что много учиться сразу нельзя — нужно чередовать игру и учёбу. Чтобы лучше запоминать, можно не только сидеть над букварём, но и двигаться: например, выучить пару букв, потом убрать со стола, вернуться, прочитать слог, потом помыть посуду. Так голова отдыхает, а знания остаются.

Алёнка старалась, но всё равно любила игру больше. Особенно одну — ту, в которую, наверное, играл каждый ребёнок в детстве. Паша сажал её к себе на коленки, обхватывал руками и начинал ритмично приподнимать и опускать, приговаривая:

— По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам… Ехал петух! — и в конце резко разводил колени, чтобы Алёнка «провалилась в ямку». — Бух!

Она каждый раз взвизгивала от неожиданности, смеялась и просила повторить снова. Этот момент — когда она летела вниз, когда Паша ловил её и не давал упасть, — был для неё чем-то особенным. Ей казалось, что в такие мгновения она чувствует себя по-настоящему нужной. И что Паша, пусть и старший, пусть иногда холодный, всё равно её брат.

Они так и провели день — играя, читая, работая по чуть-чуть.

К вечеру пришли родители. Паша гордо показал, чему научил Алёнку: она уже читала слоги и знала почти половину алфавита. Таня посмотрела на дочь, на её светящееся лицо, и неожиданно для самой себя сказала:

— Знаешь, Паш, давай ты почаще будешь с ней оставаться. Видно, что она быстрее учится, когда ты рядом.

— Мы уже с Димой обсуждали, — добавила она, переводя взгляд на мужа. — Я согласна перевести её в подготовительную группу.

Алёнка подняла на неё глаза. Она ещё не до конца понимала, что значит «подготовительная группа», но чувствовала: это шаг к чему-то важному. К школе. К новой жизни. К тому, что её наконец заметили.

Таня, глядя на неё, сказала почти спокойно:

— Воспитатели хвалят тебя. Говорят, ты готова. Я думаю, пора.

Алёнка не знала, что ответить. Она просто кивнула и взяла букварь в руки. Ей казалось, что в этот день случилось сразу много важных вещей. И что мир вокруг неё начинает меняться.

Родители заметили, как сильно Алёнка повзрослела за каких-то два месяца. Она стала увереннее, спокойнее, и даже взгляд её изменился — будто внутри неё появилось что-то новое, твёрдое.

Дима первым обратил на это внимание. Однажды вечером он посмотрел на дочь и сказал:

— Знаешь, пора бы ей уже побывать на настоящем концерте. Пусть посмотрит, чем ее папа занимается. Это ей пригодится.

Алёнка услышала его слова и чуть не запрыгала от счастья. Она давно мечтала попасть на концерт — все уже бывали, Паша рассказывал, как там здорово, как отец выступает, как люди хлопают, а она всё сидела дома и ждала, когда её возьмут. И вот теперь отец сам предложил.

Но Таня отреагировала резко:

— Нет, я против. Ей рано. Там громко, там толпа, там пьяные люди. Что она там будет делать?

Она говорила коротко, отрывисто, как всегда, когда не хотела уступать. Алёнка замерла, боясь даже дышать. Ей казалось, что её мечта рушится прямо на глазах, что мама сейчас запретит, и всё пропало.

Но Дима не отступил. Он говорил спокойно, но твёрдо:

— Она уже большая. Я буду рядом с ней. Ничего с ней не случится.

Они поспорили ещё немного, но, в конце концов, Таня сдалась. Она вздохнула и сказала:

— Ладно. Пойдём все вместе.

Алёнка стояла посередине комнаты, слушала их и чувствовала, как внутри разливается тепло. Впервые что-то важное решалось не против неё, а в её пользу. Впервые её желание имело значение.

Она посмотрела на отца, потом на мать, и тихо улыбнулась. Концерт. Она едет на концерт.

Глава двадцать вторая

Долго собирались Таня и Алёнка. Мальчишки с отцом ушли давно, а они всё ещё крутились у зеркала, поправляли одежду, искали шапку, завязывали бант. Таня нервничала — это чувствовалось по её резким движениям, по тому, как она дёргала молнию на куртке и хмурилась, когда что-то не получалось. Алёнка не понимала, почему мама так переживает. Ей же просто хотелось на концерт, услышать музыку, увидеть отца на сцене.

Они приехали в здание намного раньше начала. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то старым, театральным. Коридоры были тёмными, с тусклыми лампочками под потолком, и Алёнка чувствовала себя маленькой исследовательницей в неизведанном мире.

— Пойдём, — сказала Таня, взяв её за руку. — Поздороваемся с дядей Серёжей и остальными участниками.

Алёнка очень любила дядю Серёжу. Он всегда улыбался, и его улыбка была открытой, тёплой, будто он радовался каждой встрече. Лицо у него было доброе, и Алёнка всегда чувствовала себя рядом с ним спокойно.

Они прошли за кулисы и вышли на сцену.

— Ух, ты! — вырвалось у Алёнки, когда она увидела, сколько всего было на сцене. — А это что такое?

До этого она видела только гитару, которую брал в руки отец. Но здесь были и другие инструменты — большие, незнакомые, грозные. Дядя Серёжа подошёл, улыбнулся и присел перед ней на корточки:

— Это мой агрегат, — сказал он, похлопав рукой по барабанной установке. — Барабаны.

— О! — Алёнка округлила глаза. — А я думала, барабаны не такие… А тут вон их сколько много!

— Хочешь, покажу, как на них играть? — спросил дядя Серёжа.

— Да, конечно! — выпалила она, не веря своему счастью.

Дядя Серёжа уселся на свой барабанный стул, и Алёнке показалось, что его освещает какой-то золотой свет — будто он не просто человек, а важный персонаж из сказки, который сейчас начнёт колдовать. Она смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание.

Он покрутил палочки в руках, постучал ими друг о друга три раза — раз, два, три — и начал играть.

Её глаза раскрылись от удивления. Она не подозревала, что на барабанах можно играть так — быстро, громко, ритмично, как будто дядя Серёжа разговаривал с инструментом на своём языке. Каждый удар отдавался у неё внутри, и она чувствовала, как музыка проходит через неё.

Когда он закончил, она выдохнула:

— Дядя Серёжа… Вот это да… Вот это инструмент! Как же на нём научиться играть?

Он улыбнулся, опустил палочки и сказал:

— Да тут проще, чем тебе кажется. Главное — чувствовать ритм. Ну и, конечно, много тренироваться.

Она хотела ещё что-то спросить, но Таня уже взяла её за руку, мягко потянула в сторону:

— Пойдём, Алёна. Скоро начало.

Алёнка позволила увести себя, но внутри у неё всё ещё звучал тот ритм. Она запомнила этот момент на всю жизнь — как дядя Серёжа сидел на своём троне, как его руки летали над барабанами, как эхо разносилось по сцене.

Они прошли в небольшое помещение, где можно было посидеть до начала. Алёнка сидела молча, переваривая увиденное. Ей казалось, что она прикоснулась к чему-то волшебному.

Когда в зал начали заходить люди, Паша с Лёшей сразу рванули вперёд, к сцене. Они хотели быть как можно ближе, видеть всё, каждое движение отца. Таня хотела позвать их назад, но махнула рукой — не догонишь.

— Пусть сидят, — сказала она и усадила Алёнку рядом с собой, где-то посередине зала. — Отсюда тоже хорошо видно.

Алёнка не спорила. Она сидела и смотрела на пустую сцену, ожидая чуда.

И вдруг свет погас.

Зал погрузился в темноту, и по сцене забегали цветные лучи — фонари, прожекторы, пятна света. Публика затихла. И под звук аплодисментов на сцену вышла вся группа. Среди них был и её отец.

Музыка, конечно, была громкая. Очень громкая. Алёнка почувствовала, как бас гудит в груди, как вибрирует пол под ногами. Она видела, как отец уверенно держит гитару, как он двигается в ритме, как улыбается. Совсем не такой, как дома. Другой. Настоящий. Свободный.

Она сидела, приоткрыв рот, и не могла оторвать взгляд. Это был не просто концерт. Это был его мир. И она была в нём.

…Ближе к концу мероприятия, когда зал уже привык к ритму и музыке, Дима прервал игру. Он поднял руку, и музыка стихла. В зале стало тихо — только слышно было, как кто-то кашлянул в задних рядах.

— Сейчас мы исполним одну особенную песню, — сказал он в микрофон. — Она звучит на иностранном языке. Но для тех, кто не знает языка, я объясню: в ней поётся о любви. Вообще, многие успешные песни — о любви. Но эта — особенно.

Алёнка затаила дыхание. Ей показалось, что отец смотрит прямо на неё, хотя в зале было темно и сотни людей сидели вокруг.

Заиграла мелодия. Алёнка узнала её сразу — это была та самая песня из фильма «Привидение», которую они слушали дома. Та, которую она тогда объясняла отцу. И сейчас, когда он пел, ей казалось, что он поёт только для неё. Голос его звучал мягко, глубоко, с каким-то особенным чувством, которого она не замечала раньше.

Она слушала, и внутри у неё разливалось что-то тёплое. Она поняла: это его талант. Его голос, его сцена, его мир. И она гордилась тем, что у неё такой отец.

Песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Алёнка хлопала громче всех, хотя ладошки были маленькими и почти не издавали звука.

Концерт закончился. Таня поднялась и сказала:

— Поехали домой.

— А мальчишки? — спросила Алёнка.

— Останутся с отцом и дядей Серёжей. Поживут у него пару дней.

Алёнка кивнула. Ей было немного грустно, что они уезжают без них, но внутри всё ещё гудело от музыки.

Они приехали домой уже поздно. Алёнка легла в свою кровать, но сон не шёл. Она лежала и смотрела в потолок, перебирая в голове каждый момент вечера: барабаны дяди Серёжи, свет прожекторов, голос отца в микрофоне. Ей казалось, что она всё ещё слышит музыку.

Она крутилась с боку на бок, подушка казалась слишком тёплой, одеяло — слишком тяжёлым. В голове было столько мыслей, что они не давали уснуть.

Через какое-то время она встала и пошла на кухню. Хотела посмотреть, почему там до сих пор горит свет. Она остановилась в дверях и увидела маму. Таня сидела напротив телевизора, в котором показывали запись того самого концерта, на котором они были сегодня. Алёнка смотрела на экран, узнавала людей, музыку, но вдруг заметила, что мама плачет. Тихо, почти беззвучно. Она курила сигарету и плакала, глядя на экран, где её муж стоял на сцене и пел.

Алёнка подошла, обняла маму за голову, прижалась к ней и начала гладить её по волосам, как когда-то мама гладила её, когда ей было больно.

— Мама, не плачь, — сказала она тихо. — Почему ты плачешь? У нас папа самый лучший. Посмотри, как красиво он поёт. Особенно последнюю песню.

Таня прижалась к ней и заплакала ещё сильнее. Алёнка не понимала, почему это происходит. Она видела, как мама смотрит на экран, на того же отца, которого сегодня все хвалили, которому аплодировали. И ей казалось, что мама должна быть счастлива, что у неё такой муж.

Она продолжала утешать её, гладить по голове, тихо говорить: «Не плачь, мамочка, всё хорошо». Она не знала других слов, но знала, что иногда главное — просто быть рядом.

Прошло несколько минут. Таня понемногу успокоилась. Она вытерла глаза, глубоко вздохнула и спросила:

— Тебе понравилось выступление?

— Да, — твёрдо сказала Алёнка. — Мне очень сильно понравилось. А ещё мне понравился дядя Серёжа, который играл на барабанах. Я его никогда таким не видела.

Таня слабо улыбнулась, обняла дочь и сказала:

— Иди ложись спать. Уже поздно.

Алёнка послушно кивнула, повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась, обернулась и сказала:

— Ты тоже ложись спать, мама. Уже поздно. А завтра мы же будем работать на огороде с тобой.

Таня не ответила. Она только посмотрела на дочь, на её серьёзное лицо, и внутри неё что-то дрогнуло. Маленькая девочка, которая пытается утешить свою мать, которая говорит ей «не плачь», которая уже заботится о ней, — это было и трогательно, и горько.

Алёнка ушла в свою комнату, легла и почти сразу уснула. Она не знала, что мама ещё долго сидела на кухне и смотрела на пустой экран. Но она знала, что сделала всё, что могла.

Глава двадцать третья

Следующий день начался с того, что Таня пришла в комнату и подняла Алёнку с кровати:

— Давай, собирайся. Пойдём на огород, высаживать помидоры.

Алёнка любила ходить с мамой на огород. Он был небольшим, но на нём умещалось очень много всего. Особенно Алёнка любила ягоду — она росла вдоль забора и пахла так, что невозможно было пройти мимо. Она всегда старалась помочь — даже если её просили просто посидеть в сторонке, она всё равно тянулась к земле, к лейке, к грядкам.

Это был не первый раз, когда она работала на огороде, но первый год, когда её помощь была по-настоящему нужна. Сосед с верхнего этажа, увидев, как она крутится рядом, подарил ей маленькую лопатку — как раз по её росту. Алёнка носила её с гордостью, как будто это было самое ценное орудие труда в мире.

Таня показала, как выкапывать лунки: пальцем или маленькой лопаткой делать углубление в земле, аккуратно, ровно, чтобы корням было удобно. Алёнка старалась изо всех сил, но у неё не очень хорошо получалось — ямки выходили кривыми, то слишком большими, то слишком мелкими. Она смотрела на мамины руки и удивлялась, как у той всё выходит ровно и быстро.

Но она не сдавалась. Ей хотелось помочь, быть полезной, почувствовать, что она тоже часть этого общего дела.

Таня протянула ей маленькое ведёрко и сказала:

— Будешь носить воду. Каждую лунку надо полить перед тем, как посадить помидор. Вода должна стоять, чтобы корешкам было легче расти.

Алёнка любила помидоры. Они были тёплыми, красными, сладкими на вкус. И ей хотелось, чтобы их выросло очень много — чтобы хватило и на суп, и на салат, и просто так, посреди лета, сорвать с куста и съесть.

Поэтому она бегала от бака с водой к грядкам, стараясь нигде не разлить. Ведёрко было маленьким, но она носила его быстро, почти бегом. Иногда вода расплёскивалась, и она слышала, как мама говорит:

— Аккуратнее, Алёна. Не торопись.

Но Алёнка всё равно бежала. Ей казалось, что чем быстрее она принесёт воду, тем быстрее помидоры вырастут и станут большими.

Она уставала, но не показывала этого. Когда она возвращалась к грядке, она видела, как мама склоняется над землёй, как её руки умело присыпают корни землёй, как она поправляет стебли. И Алёнке хотелось быть такой же — сильной, умелой, терпеливой.

К обеду она носила воду уже не бегом, а шагом, но всё равно не останавливалась. Таня посмотрела на неё и сказала:

— Устала?

— Нет, — ответила Алёнка, но голос её был тихим.

— Отдохни, — сказала Таня. — Помидоры никуда не убегут.

Алёнка села на перевернутое ведро и смотрела, как мама продолжает работать. Ветер шевелил листья, пахло сырой землёй, и солнце уже поднималось высоко. Она разглядывала жуков, которые ползали по земле, птиц, которые прыгали по распускающимся веточкам. Ей казалось, что этот день — один из самых правильных, самых настоящих. Когда ты не просто смотришь, а делаешь. Когда ты рядом с мамой. Когда ты нужна.

Она сидела, глядя на грядки, и думала о том, что осенью они снова придут сюда — и будут собирать урожай. И она будет вспоминать этот день, как один из хороших.

…И вдруг она услышала голос со стороны забора.

— Ну и где ваш патриарх? — раздалось громко, на весь огород. — Опять музыку свою играет?

Алёнка подняла голову и увидела соседа. Он стоял у калитки, опершись на неё локтем, и смотрел на их грядки с лёгкой усмешкой. Это был Георгий Михайлович — мужчина лет шестидесяти, суховатый, с короткой седой щетиной и внимательными глазами. Он работал учителем химии в местной школе и, говорят, учил ещё Диму, когда тот был маленький.

Но самое странное — это был его голос. Он звучал как-то неестественно, будто он нарочно его менял, делал ниже и глуше, но Таня говорила, что он всегда так разговаривает, с самого детства, и ничего с этим не поделаешь. Он разговаривал с надрывом, и Аленка не представляла, как он ведет уроки. Наверное, его уважали и помнили в школе. А как такого забудешь? Таких людей больше не было, по ее мнению.

— Да, — ответила Таня, выпрямляясь и опираясь на лопату. — Всё никак не наиграется. Вот вы тут копаете, а он не хочет копаться.

— Ну, ничего, — хмыкнул Георгий Михайлович. — Вы ему тогда помидоры не давайте, когда поспеют.

Он засмеялся — коротко, сухо, Таня засмеялась в ответ, — и Алёнка вдруг почувствовала, что в этом смехе было что-то странное. Не злое, но какое-то… чужое.

Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. И ещё одно слово застряло у неё в голове: «патриарх». Она никогда раньше его не слышала. Оно звучало странно, как будто принадлежало другому времени, другому миру.

Патриарх… Что это значит? — думала она. — Почему он так назвал папу?

Ей хотелось спросить, но она не решалась. Мама продолжала работать, не обращая на неё внимания. Георгий Михайлович ещё постоял у калитки, потом махнул рукой и ушёл. А Алёнка сидела и повторяла про себя новое слово.

Оно казалось ей большим, важным, каким-то таинственным. Она не знала его значения, но чувствовала: что-то в этом слове связано с её отцом, с тем, как его видят другие люди. Она решила, что обязательно узнает, что оно значит. Может быть, у бабушки. Или у Паши. Или у самой мамы, когда та не будет такой уставшей и занятой.

А пока она просто встала и снова взяла своё маленькое ведёрко.

— Мам, я ещё воды принесу, — сказала она и побежала к баку.

Таня посмотрела ей вслед и ничего не сказала. Только кивнула, едва заметно, и снова склонилась над грядками.

…Когда Алёнка побежала к баку с ведёрком, Георгий Михайлович проводил её взглядом и громко сказал Тане:

— А это что? Ты, Таня, приучаешь молодое поколение к труду? Правильно, правильно. Должны трудиться и помогать. А то кто потом тут всё делать будет? Посмотри, вон, сколько воды она носит, ничего не проливает. Молодец!

Алёнка слышала его голос за спиной, но не оборачивалась. Она старалась идти ровно, не расплёскивая воду, чтобы подтвердить его слова. Ей было приятно, что её хвалят, хотя она не совсем понимала, почему это так важно.

Следом подошла его жена — Галина Викторовна. Она тоже была учителем, только начальных классов, и Алёнка иногда оставалась у неё, когда маме нужно было уйти по делам. Галина Викторовна давала ей карандаши и тетради, показывала, как писать буквы, и Алёнка любила эти тихие часы.

Галина Викторовна остановилась рядом с мужем, посмотрела на Алёнку, которая уже наполняла ведёрко у бака, и сказала с улыбкой:

— Ой, ну и сноха будет. Всем свекровям на зависть. Это точно будет наша сноха.

Алёнка услышала эти слова, но не поняла их смысла. «Сноха» — ещё одно незнакомое слово, которое пролетело мимо, оставив лишь лёгкое любопытство. Она только улыбнулась в ответ, не зная, что сказать, и понесла воду обратно к грядкам.

Таня лишь усмехнулась, качая головой:

— Да ладно вам, она ещё маленькая.

— Ничего, — ответила Галина Викторовна. — Растёт не по дням, а по часам. Скоро и не узнаешь.

Алёнка продолжала носить воду, не вникая в разговоры. Она видела, как мама ловко сажает помидоры, как поправляет землю, как присыпает корни. Ей казалось, что в этом дне есть что-то правильное — когда все заняты делом, когда никто не ссорится, когда на огороде пахнет землёй и солнцем.

К вечеру они высадили все помидоры, пропололи морковку, свеклу, капусту, посадили цветы. Алена выучила все овощи, которые она сегодня встретила. Она научилась отличать укроп от моркови, это было несложно. Таня оглядела грядки, и было заметно, что она была счастлива и довольна результатом. Алёнка стояла рядом, грязная, уставшая, но уже представлявшая как они будут собирать большой урожай.

— Теперь будет расти, — сказала Таня. — Если, конечно, поливать и ухаживать.

Алёнка посмотрела на ровные ряды маленьких кустиков и вдруг почувствовала, что они — часть чего-то большого, что связано с землёй, с летом, с обещанием урожая. Ей казалось, что все это вырастет лучше, чем у каких-то других соседей. Потому что они сажали их вместе. Потому что она носила воду. Потому что мама улыбнулась.

Они пошли домой — медленно, устало, но с чувством, что день прошёл не зря. Алёнка оглянулась на огород, на вечернее солнце, и вдруг подумала, что она изменила целый мир. И это было хорошее чувство.

Глава двадцать четвёртая

В этот день почему-то все ходили молча. В воздухе висела необъяснимая грусть — такая густая, что её можно было потрогать. Взрослые отвечали на вопросы односложно, не глядя в глаза. Паша ничего не говорил, только ходил по комнате, засунув руки в карманы, и смотрел в пол.

Алёнку привезли к бабушке Кате и дедушке Лёне. Бабушка была очень доброй, всегда угощала её чем-то вкусным, и Алёнка любила бывать у них. Но в этот раз всё было иначе. В доме стояла та же тишина, что и у них дома.

— Папа, почему вы меня сюда привезли? — спросила она, когда отец уже собирался уходить.

Дима остановился, помедлил, потом сказал тихо:

— Мы поедем на похороны.

— А что такое похороны? — спросила Алёнка, чувствуя, как внутри становится холодно.

— Ну… — он замялся, потом сказал прямо, без утайки: — У бабы Любы есть сестра. И она умерла. Мы поедем её хоронить.

Алёнка почувствовала, как сердце сжалось. Она не знала, кто эта сестра, но слово «умерла» звучало страшно.

— Возьмите меня с собой, — попросила она тихо.

— Зачем тебе туда? — нахмурился Дима. — Мы никого из детей туда не берём. Да и зачем тебе смотреть на покойников? Знаешь, когда они умирают, у них ломают руки, ноги… Они все переломанные лежат в гробу. Ты хочешь на это смотреть?

Алёнка представила эту картину. Внутри у неё всё сжалось, и она, молча, покачала головой.

— Ну, тогда иди и играй, — сказал Дима, и в голосе его послышалось облегчение. — Мы скоро вернёмся.

Он взял Таню за руку, и они ушли. Алёнка осталась стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь.

Бабушка Катя подошла к ней, погладила по голове:

— Пойдём, Алёнушка, я тебе чаю налью.

Но Алёнка не хотела чаю. Она хотела понять, почему взрослые говорят такие страшные вещи и уходят туда, куда детей не берут.

Она подошла к окну и увидела, как мама и папа садятся в машину. Она смотрела на них, пока машина не скрылась за поворотом. И внутри у неё осталась только тишина — такая же густая, как та, что висела в доме.

…Она не знала ту сестру бабы Любы. Даже не помнила, видела ли её когда-нибудь. Но слова отца застряли в голове, как заноза. Она отошла от окна и села на черное кожаное кресло, которое недавно смастерил дед.

Зачем покойнику ломают руки и ноги? — думала она.

Дима объяснил коротко и жёстко: когда человек умирает, тело коченеет, становится твёрдым. И чтобы поместить его в гроб, нужно сломать руки и ноги, чтобы они сложились.

Алёнка представила это — и ей стало не по себе. Она сидела и смотрела перед собой, пытаясь осмыслить, как такое возможно. Ей казалось, что это страшно и неправильно. Она не хотела бы, чтобы с ней так тоже происходило. И не хотела, чтобы так происходило с кем-то, кого она любит.

Но она была ребёнком, и мысли быстро переключились на другое. Она встала и пошла посмотреть, чем занимаются мальчишки.

Во дворе у бабушки Кати было шумно. Там уже собрались дети — Паша, Лёша, Катерина и ещё несколько ребят из соседних дворов. Они играли в ту самую игру, которую Алёнка любила больше всего: «Море волнуется раз».

Она подошла и робко спросила:

— Можно с вами?

— Давай, — ответила Катерина, даже не обернувшись. — Только не мешай.

Алёнка встала в круг, и игра началась. Они бегали, замирали, изображали разных существ, и смех разносился по двору. Алёнка старалась изо всех сил, чтобы её не выгнали, чтобы быть как все. Она смеялась и кричала, но где-то на заднем плане сознания всё ещё оставалась та картина: руки и ноги, которые ломают, чтобы уложить человека в ящик.

Игра длилась долго. Дети устали, но не хотели расходиться. Катерина была главной — она командовала, придумывала новые фигуры, и все её слушались. Алёнка наблюдала за ней и думала, что Катерина всегда знает, что делать. В отличие от неё.

Когда солнце начало садиться, дети потихоньку разошлись. Алёнка осталась сидеть на крыльце, глядя на дорогу, по которой должны были вернуться родители. Ей было весело сегодня, но внутри всё равно оставалось что-то тяжёлое, что не проходило.

Она не знала, как это называется. Но чувствовала: взрослые ушли туда, куда детям нельзя. И это было правильно. И всё равно грустно.

…Заканчивался первый месяц лета. А это означало, что в семье выпадало много дней рождений. Снова собрались все родственники, и дети сидели за отдельным столом — шумные, весёлые, занятые своими разговорами. Алёнка слушала их, но не понимала половины того, о чём они говорили. Ей казалось, что у всех есть какие-то свои тайны, свои игры, в которые она не посвящена.

Кто-то из детей предложил:

— Пойдём на речку, искупаемся!

Алёнка тоже захотела с ними. Она смотрела на старших с надеждой, боясь, что её не возьмут.

— Надо взять лодку, — сказал Паша. — Резиновую. Я её недавно клеил, надо проверить.

Алёнка услышала слово «лодка» и сразу загорелась. Она никогда не плавала на лодке, и ей казалось, что это будет похоже на приключение. Она попросилась с ними, и старшие, скрепя сердце, согласились.

Они побежали на речку. Быстро, шумно, смеясь и толкаясь. Надули резиновую лодку, спустили её на воду. Все залезли, и она поплыла.

Алёнка сидела на дне, сжавшись, чувствуя, как резина под ней шевелится, как вода кажется совсем близкой. Ей было не по себе. Она не могла объяснить почему, но всё внутри говорило ей: это ненадёжно. Это плохо. Это может кончиться бедой.

Она смотрела, как другие дети смеются, как они болтают ногами, как им весело. А она боялась пошевелиться.

— Давайте прыгать! — вдруг предложила Катя. — С лодки и нырять!

Все зашумели, закричали. Алёнка смотрела на них, и ей казалось, что они сошли с ума. Они же не умеют плавать? Или умеют? Она не знала. Она просто сидела и сжимала бортики лодки, чувствуя, как дно ходит под ней ходуном.

И в этот момент вода показалась ей бесконечно тёмной и глубокой.

…Прыгнул один. Прыгнул второй. Лодка начала шататься, и Алёнке показалось, что ещё одно неловкое движение — и она перевернётся.

А она не умела плавать.

Она понимала: если лодка перевернётся, она утонет. Никто не успеет её спасти. Она вцепилась в борта побелевшими пальцами и закричала — истерично, громко, не в силах остановиться.

— Прекрати! — крикнул кто-то из детей, но она не слышала.

— Что ты орёшь? — раздался голос Паши. — Чего ты тут устроила?

Он подплыл к лодке, схватился за борт, глядя на неё с раздражением. Алёнка смотрела на него мокрыми от слёз глазами и едва могла говорить.

— Я хочу на берег, — выдохнула она. — Я не хочу с вами кататься больше.

Паша нахмурился, но ничего не сказал. Он забрался в лодку, оттолкнулся от воды и начал грести к другому берегу. Алёнка сидела на дне лодки, дрожа, смотрела на брата, набычившись. Брови ее нахмурились. Вода вокруг сильно колыхалась, а звуки детского смеха уже не были такими явными.

Когда лодка коснулась берега, Аленка выпрыгнула на берег.

— Иди куда хочешь, — сказал Паша холодно. — Мне некогда с тобой возиться.

И он уплыл к играющим ребятам на другой берег, не обернувшись.

Алёнка осталась стоять одна на пустом берегу. Она смотрела, как лодка уплывает без неё, как дети снова смеются, как река течёт своим чередом. Внутри у неё было пусто и горько.

Она перевела дыхание и повернулась в другую сторону.

Она знала: где-то здесь есть мост. Она видела его раньше, когда ехала с родителями. И если она дойдёт до него, перейдёт на другой берег, то сможет вернуться к бабушке. Спокойно. Без криков. Без лодки.

Поэтому она решительно  пошла в сторону того моста. Быстро, не оглядываясь. Ей даже не было страшно идти одной по незнакомой дороге, ей не хотелось оставаться на берегу, где её бросили.
—Она уходит, — крикнул Лешка Паше.
—Пусть идет, никто не будет за ней бегать! —громко прокричал Паша специально, чтобы Аленка слышала.
Но её ноги несли её вперёд, и она почти бежала, чувствуя, как ветер дует в лицо. Солнце грело как никогда. Облака на небе плыли различными фигурками. По дороге она замечала кузнечиков, бабочек, стрекозок. Даже были какие-то, каких она не видела никогда. На одном камне она даже увидела ящерицу. Она грелась на солнце, и Аленка смогла ее хорошо рассмотреть. Она встречала по дороге другие семьи, которые были на берегу. Кто-то жарил шашлыки, кто-то просто загорал, где-то маленькие дети копались в песке. Жизнь кипела, а девочка наблюдала за этим и ей нравилось. постепенно шаг её сменился с быстрого на прогулочный, она была удивлена, как велик и разнообразен этот мир. Дойдя до моста, Аленка увидела, насколько он был большим. Оказалось, это был даже не мост. Дорога сильно поднималась, как будто забираясь на большую горку. Алена подумала, что река течет в какое-то здание, а с другой стороны она текла бурным потоком, будто бы это гигантский водопад. Аленка залезла на перила и посмотрела вниз: вода была зеленоватая, она текла так быстро, если туда упасть, будет плохо. После того как вода бурным потоком падала в узкую траншею, она уже текла не так быстро. Берега здесь отличались: они были покрыты огромными песочными плитами с обеих сторон под большим уклоном. С одной стороны женщины и мужчины чистили паласы, кто-то пенил и чистил щетками, а кто-то ведрами сливал пену. С другой стороны какая-то семья уже сушила свои ковры и мыла машину. Это было очень интересно для Аленки.

А в доме бабушки Кати уже всё перевернулось.
Паша прибежал первый. Он был взволнован и выглядел испуганно — хотя, может быть, это был не страх за сестру, а страх за себя.

— Я высадил Алёнку на том берегу, — выпалил он. — Сказал ей сидеть и ждать. А она ушла! Я не знаю, куда!

Взрослые переглянулись. Таня побледнела и с испугом посмотрела на мужа. Она уже представляла, как будет плохо её сыну за то, что он не уследил за сестрой. А Аленка… Опять она подставляет брата, из-за неё Пашу отец строго накажет. Дима поднялся с места, подошел к Паше, и тот зажмурился, ожидая подзатыльник.
—Ну пойдемте искать ее, там по-любому много народа, никуда она не денется, — сказал Андрей, брат Димы, преграждая путь к Паше.
—Давайте чуть подождем, может, сама придет? —предложила тетя Маша.

Прошло две минуты. Пять. Десять. Все уже собирались бежать искать её. И в этот момент дверь открылась, и Алёнка вошла. Уставшая, но целая. С живым лицом и спокойными глазами.

Она сама вернулась.

Но вместо того, чтобы обнять или спросить, всё ли в порядке, Таня резко шагнула к ней и сказала:

— Если тебе говорят сидеть — значит сиди! Почему ты не послушалась? Почему ты ушла?

Алёнка попыталась что-то объяснить, но мама не дала ей сказать ни слова. Она перебивала её, повышала голос, и в этом голосе было больше страха, чем злости, но Алёнка этого не понимала.

Она хотела рассказать, как ей было страшно в лодке, как Паша высадил её и ушёл, как она пошла одна через мост, потому что не знала, что ещё делать. Но взрослые даже не собирались слушать. Они уже поверили Паше. Он был старший. Он говорил уверенно. А Алёнка — просто маленькая девочка, которая не умеет объяснять.

Паша стоял в стороне, опустив глаза, и Алёнка видела: он не огорчён. Он почти доволен. Ему ничего не будет. Его не наказали.

Алёнка молча прошла в комнату, села на стул и уставилась в пол. Она чувствовала себя преданной — снова. Взрослые поверили не ей. Они поверили Паше.

И в этот день она поняла ещё одну вещь: иногда правда никому не нужна. Иногда взрослые верят тому, кому удобно верить.