Рваные уши. Глава 4. Живая вода

Болото они почуяли за пару километров. Сначала изменился воздух – он стал густым, липким, насыщенным запахом застоявшейся воды, мокрого мха и чего-то кисловато-сладкого, напоминающего прошлогоднее варенье. Потом под ногами за чавкало, а трава сменилась мягким, пружинящим ковром торфяного мха, который предательски проминался при каждом шаге, норовя утопить неосторожного путника в грязной воде. Петька объявил о том, надо быть поосторожнее, велел всем взять по длинной палке и прощупывать почву перед собой, как опытные сапёры. Шурик, который быстро восстановил свой дух после оврага, тут же превратил это скучное занятие в игру: «Осторожно, мина!», «Прыгаем по кочкам», «Смотрите, я – царь болот». Но веселье было натянутым, как струна. Овраг что-то сломал внутри него, какую-то очень важную шестерёнку безрассудства, и теперь даже собственные шутки становились ему чужими.
Мальвина шла и рисовала палкой на мху болото. У неё получилось красиво – трясина на её рисунке напоминало не гниющую яму, а волшебное зеркало, в котором отражались облака.
- Не романтизируй, - заметил Петька, заглянув ей через плечо. – Болото – это ловушка. Оно-то красиво для некоторых сверху, а внизу – холод и смерть.
- Всё красивое немножко опасно, - тихо ответила Мальвина. – Цветы – опасны, потому что в них могут жить пчёлы. Звёзды – опасны, потому что они далеко. Даже мы двое – опасны, так как я боюсь вас потерять.
Шурик хотел было опустить очередную шутку про «опасного Петьку», но осёкся. Мальвина говорила серьёзно. В последнее время стала говорить всё меньше, однако каждое её слово теперь весило как огромный каменный булыжник.
Болото тем временем менялось. Густые заросли расступились, открывая большую, идеально круглую поляну, покрытую ярко-зелёной ряской. Посередине поляны возвышалась кочка, похожая на трон. А на троне, поджав под себя толстые лапы, сидел он. Тритон. Огромный, старый, морщинистый лягушачий царь, чья кожа цветом напоминала старую бронзу, а глаза – два мутных изумруда – смотрели на мир с выражением всезнающей скуки. Вокруг него, на кочках поменьше, расположились его подданные – десятки лягушек всех размеров и оттенков зелёного. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался, а кто-то, ритмично надувая горловой мешок, выводил низкую, гудящую мелодию, от которой у зайцев завибрировало в ватной груди.
- Путники, - произнёс Тритон, и его голос был похож на звук лопающейся тины. – Какие маленькие. Какие плюшевые. И, похоже, очень уставшие.
- Мы не хотели тревожить… - начал было Петька, выходя вперёд.
- Тревожить? – Тритон медленно, со скрипом, растянул рот в улыбке. – Вы нас не тревожите. Вы нас развлекаете. На нашем болоте бывают гости очень редко. Особенно такие… необычные. Вы, верно, голодны? Устали? Потерялись?
- Мы ищем детский сад, - выпалил Шурик, игнорируя предостерегающий взгляд Петьки. – Нам сказали, там тепло и безопасно. Мы потерялись в лесу, нас забыли…
- Забыли… - Тритон покачал головой, и его бронзовая кожа пошла волнами. – Какое жестокое и несправедливое слово. Вас, таких чудесных, тёплых – и забыли? Это неправильно и нужно недоразумение… смыть.
- Смыть? — переспросила Мальвина.
- Смыть, — подтвердил Тритон и махнул лапой куда-то в сторону. Две молодые лягушки, подпрыгнув, подкатили к кочке большой, выдолбленный из куска березового дерева кубок. В кубке плескалась жидкость. Она была мутной, желтоватой, с лёгкой пеной по краям, и пахла так, что у всех троих защекотало в носу — смесь забродивших лесных ягод, мёда и чего-то пряного, дурманящего.
- Это наша «живая вода», — сказал Тритон. — Нектар болотных ягод. Один глоток — и усталость уходит. Два глотка — и горе забывается. Три глотка — и мир становится прекрасным, как в самый лучший из твоих снов.
Петька напрягся. Он читал в обрывках газет, которые залетали в их старый дом, странные слова — «отравление», «брожение», «не употреблять внутрь». Он не знал точно, что это значит, но интуиция, его главный орган выживания, сейчас вопила так громко, что у него звенело в ушах.
- Спасибо за предложение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как у опытного дипломата, — но нам, право, неловко. Мы просто хотели спросить дорогу и пойти дальше. Нам бы перейти болото посуху, если можно...
- Дорогу? — Тритон словно не услышал отказа. — Дорогу вы узнаете. Но сначала — выпейте. Вы гости. Обычай нашего болота требует угостить путников. Отказ — это обида.
Повисла пауза. Лягушки вокруг перестали гудеть и уставились на зайцев немигающими глазами. Их было много. Они были повсюду. Петька вдруг осознал, что они окружены.
- Я попробую, — вдруг сказал Шурик.
- Что?! — Петька резко развернулся. — Ты с ума сошёл? Мы не знаем, что это!
- Это просто компот, — Шурик пожал плечами, но в его голосе была какая-то новая, нехорошая бравада. — Ты же слышал: усталость снимает. А я устал, причём очень сильно. У меня всё ещё дрожат лапы после этого дурацкого оврага. Если один глоток поможет мне перестать бояться — я выпью.
- Страх — это полезно! — почти закричал Петька. — Страх не даёт прыгать в пропасть и пробовать всякую дрянь!
- А что ты вообще знаешь о страхе? — Шурик вдруг обернулся к нему, и его пуговичный глаз блеснул чем-то тёмным. — Ты сидишь со своими картами и расчётами, ты всё предусматриваешь, ты боишься за всех заранее. А я — я боюсь прямо сейчас. И хочу хоть на минуту перестать.
Он подошёл к кубку, взял его обеими лапами (кубок был ему по пояс) и, не слушая окриков Мальвины, сделал большой, жадный глоток.
Первое, что он почувствовал, — тепло. Оно разлилось от живота к кончикам ушей, мягкое, приятное, как будто его окунули в тёплую воду. Усталость действительно отступила. Страх куда-то испарился, растворился в этом тепле. Шурик выдохнул и рассмеялся.
- А ты боялся! — крикнул он Петьке. — Это же просто... просто компот! Вкусный!
И он сделал второй глоток. Он был другим. Тепло стало жаром. Приятная расслабленность сменилась странной, звенящей эйфорией. Шурику вдруг показалось, что он — самый сильный, самый ловкий, самый смелой заяц на свете. Что все эти лягушки — его лучшие друзья. Что Петька — зануда, который ничего не понимает в жизни. Что Мальвина... просто красивая, и надо ей об этом сказать.
- Мальвина! — крикнул он, пошатываясь. — Ты самая... самая... распрекрасная! У тебя уши... как цветочки! Я тебя сейчас нарисую! Дайте мне палку! Я всё нарисую!
Он попытался нарисовать что-то на мху, но палка выпала из его ослабевших лап. Тогда он засмеялся — громко, слишком громко, заливисто, но смех этот был пустым, безрадостным, механическим.
- Шурик, прекрати, — Мальвина шагнула к нему, но он отмахнулся.
- Не трогай меня! Я в порядке! Я в полнейшем порядке! Я сейчас... я сейчас спою!
И он запел. Это была та самая бодрая мелодия, которую он насвистывал утром, но теперь она звучала фальшиво, прерывисто, слова путались, ритм ломался. Лягушки вокруг начали подпевать ему, и их хор, низкий и гулкий, превратился в какофонию.
- Петька, что с ним? — прошептала Мальвина, хватая Петьку за лапу.
- Я не знаю, — честно ответил Петька. — Но мне это не нравится. Очень не нравится.
Шурик между тем сделал третий глоток. Тритон одобрительно кивнул. И вот тут всё пошло по-настоящему страшно. Жар внутри Шурика стал нестерпимым. Ему показалось, что его вата загорается, плавится, гниёт. Эйфория схлынула, как отлив, и на её место пришла мутная, беспричинная ярость. Он обернулся к Петьке, и в его пуговичном глазу не было ничего от прежнего Шурика. Это был глаз чужого существа — злого, загнанного, потерявшего себя.
- А ты, — сказал он медленно, с трудом ворочая языком, — ты думаешь, что ты самый умный? Думаешь, я не вижу? Ты меня презираешь. Все меня презирают. Я для вас — просто дурачок, шут, клоун...
- Шурик, ты что несёшь? — Петька попятился. — Мы друзья. Мы всегда были друзьями.
- Друзья?! — Шурик истерически хохотнул. — Друзья не указывают друг другу! Друзья не говорят: «не пей», «не лезь», «не смей»! Ты мне не друг. Ты — негодяй!
- Шурик, послушай...
- Не хочу слушать! — и он бросился на Петьку, выставив вперёд лапы с растопыренными нитяными пальцами, целясь ему в очки.
Это было настолько неожиданно и дико, что Петька не успел увернуться. Они покатились по мху, сцепившись в один плюшевый комок. Мальвина закричала. Лягушки вокруг заухали — кто в ужасе, кто в восторге. Шурик, рыча и бормоча проклятия, пытался сорвать с Петьки очки, а Петька, изворачиваясь, пытался не столько драться, сколько удержать друга, не дать ему навредить себе.
- Шурик, очнись! Это не ты! Это жидкость! Она тебя отравила!
- Я свободен, словно птица в небесах! — орал Шурик.
Но свобода его была страшной. Он уже не походил на живую игрушку. Он походил на сломанный механизм, который бьётся в конвульсиях. Его лапы двигались рывками, голова болталась, изо рта текла тонкая струйка слюны пополам с той самой «живой водой». Мальвина, преодолев оцепенение, бросилась к Тритону.
- Что вы с ним сделали?! — закричала она, и её тихий голос впервые в жизни сорвался на визг. — Вы говорили — вода! Живая вода!
- Она и вправду живая, — спокойно ответил Тритон, не сводя глаз с дерущихся зайцев. — Она пробуждает. Вытаскивает наружу всё, что спрятано глубоко. Твой друг, девочка, оказывается, носил в себе много злости. Я ему помог. Я помог ей выйти.
- Вы не помогли! Вы его убили!
- Убили? — Тритон склонил голову набок. — Нет, что ты. Убить — это просто. А я ему подарил истину. Правда, за неё приходится платить. Сейчас его начнёт отпускать. Смотри.
И действительно: ярость Шурика вдруг схлынула так же внезапно, как началась. Он перестал бороться, обмяк в лапах Петьки, а потом и вовсе затих. Его единственный глаз потух, став похожим на остывший уголёк. Лапы безвольно повисли. Он дышал — часто, поверхностно, с присвистом, — но не двигался.
- Шурик! Шурик, очнись! — Петька тормошил его, но тот не реагировал. Он был как тряпичная кукла, из которой вынули весь наполнитель. Вата внутри него, пропитанная отравой, начала гнить. От него пошёл слабый, тошнотворный запах — запах болезни и распада.
- Его нужно унести отсюда, — сказала Мальвина. В её голосе звенела сталь. — Сейчас же. Пока он совсем не угас.
- Но куда? — Петька, всё ещё потрясённый, огляделся. Лягушки расступились, давая им дорогу. Некоторые смотрели с любопытством, некоторые — с равнодушием, а некоторые, самые молодые, уже забыли о драме и снова припадали к кубкам с «живой водой», которую разливали повсюду. Пир продолжался.
- Ты помнишь ручей? Тот, который мы переходили до болота? Мы отнесём его туда.
- Это далеко. Он тяжёлый. И я не знаю, донесём ли мы его.
- Донесём.
Она взяла Шурика за одну лапу, Петька — за другую, и они поволокли его прочь от кочки, прочь от гудящего лягушачьего хора, прочь от пира, который из праздника превратился в кошмар. Никто их не останавливал. Тритон даже не посмотрел им вслед. Он потерял интерес.
Дорога до ручья была самой длинной в их жизни. Шурик был вялым, тяжёлым и бесконечно чужим. Его голова болталась, задевая ушами о кочки и корни, но он не реагировал. Из его швов начала сочиться какая-то мутная влага, пропитывая мох и оставляя за ними мокрый, пахнущий гнилью след. Мальвина тихо плакала, не переставая, но слёзы не мешали ей идти — она просто не обращала на них внимания. Петька молчал. Молчал так упорно и страшно, что казалось, будто он разучился говорить. Ручей они нашли уже в сумерках. Тот самый, где вчера ловили мальков и рисовали ежа. Сейчас он не выглядел ни весёлым, ни дружелюбным — просто холодный поток, бегущий по камням. Но вода в нём была чистой. Настоящей. Живой.
- Клади его сюда, — скомандовал Петька, указывая на плоский камень у берега. — Нам нужно вынуть из него вату.
- Что? — Мальвина уставилась на него. — Вынуть?..
- Она гниёт. Если мы не уберём отравленную вату, гниль пойдёт дальше. Он рассыплется. У нас нет выбора.
Это была операция. Страшная, ювелирная, почти хирургическая операция, которую два плюшевых зайца проводили своему другу на берегу ночного ручья. Петька осторожно, миллиметр за миллиметром, раздвигал нитки на животе Шурика — там, где шов был самым старым и слабым. Мальвина держала наготове чистую воду в свернутом листе лопуха и молилась всем игрушечным богам, в которых никогда не верила. Когда шов был раздвинут, Петька запустил лапу внутрь. То, что он извлёк, было ужасно. Некогда белая, пушистая вата превратилась в серо-бурые, склизкие комки, пропитанные вонючей, кислой жидкостью. От запаха Мальвину затошнило, но она удержалась. Комок за комком, Петька вытаскивал из Шурика отраву и бросал её в ручей, где течение подхватывало серые ошмётки и уносило прочь.
- Он такой пустой внутри, — прошептала Мальвина, заглядывая в раздвинутый шов.
- В этом и проблема, — ответил Петька, продолжая работать. — Он всегда был пустым. А пустоту легко заполнить. Страхом, злостью, этой дрянью... Когда в тебе нет своей сердцевины, тебя займёт что угодно.
- У него есть сердцевина. Просто она... испорчена.
Петька ничего не ответил. Когда последний грязный комок упал в ручей, Шурик стал похож на плоскую, безжизненную тряпочку. Он лежал на камне, лёгкий, почти невесомый, и ночной ветер шевелил его опустевшие лапы. Но его глаз — тот самый, пуговичный, — вдруг слабо блеснул. Он смотрел на звёзды.
- Теперь нужно наполнить его заново, — сказал Петька. — Чистым. Сухим. Но где мы возьмём вату?
Они сидели на берегу ручья, обессиленные и опустошённые, и не знали, что делать дальше. Шурик был жив, но пуст. Ночь вокруг была полна звуков — сверчков, далёкого уханья совы, плеска воды, — но все эти звуки казались приглушёнными, словно доносились из другого мира.
И тогда Мальвина встала.
- У меня есть вата, — сказала она тихо.
- У тебя? — Петька непонимающе уставился на неё.
Мальвина медленно, очень осторожно, развязала ленточку на своём животе. Там, под верхним слоем нежной персиковой шёрстки, у неё была набивка — мягкая, самая лучшая, самая тёплая вата во всём лесу. Та самая, которую её хозяйка когда-то собственноручно вложила внутрь, пришивая красивые пуговички.
- Ты не можешь, — Петька схватил её за лапу. — Если ты вынешь свою вату, ты станешь... ты станешь как он. Ты не выдержишь.
- Я выдержу. Я возьму не всю. Треть. Ему нужнее.
- Мальвина...
- Он мне как родной, Петька. И он умирает.
Она не слушала возражений. Своими тонкими, дрожащими лапками она раздвинула шов на животе, запустила лапу внутрь и вытащила большой, пушистый клок своей собственной ваты. Боль была не физической — плюшевые зайцы не чувствуют боли так, как живые существа. Это была боль другого рода — боль потери части себя, боль отдавания самого тёплого, что у тебя есть.
Она разорвала клок пополам. Одну часть протянула Петьке.
- Вот. Этого хватит на первое время. Потом найдём ещё. Мох, сухую траву, пух с одуванчиков, тополя. Но сейчас — это.
Петька посмотрел на вату в её лапе. Потом на неё. Потом на Шурика. Он молча взял вату и начал аккуратно, слой за слоем, укладывать её внутрь друга. Работа была кропотливой — нужно было распределить набивку равномерно, чтобы не было комков, чтобы лапы и голова снова обрели форму. Мальвина помогала ему, придерживая шов и подавая воду, чтобы смачивать вату для лучшей укладки.
Когда последний кусочек встал на место, Петька затянул шов, используя нитку, выдернутую из собственного уха — того самого, которое пострадало при падении Шурика в овраг. Он лежал на камне, наполненный наполовину своей старой, чистой ватой, наполовину — ватой Мальвины. Он всё ещё не шевелился, но его глаз блестел ярче. И грудь начала равномерно вздыматься и опускаться.
- Он будет жить, — выдохнул Петька.
Мальвина ничего не сказала. Она сидела, привалившись к камню, обхватив себя лапами, и смотрела на звёзды. Её собственный живот стал тоньше, и теперь она казалась ещё более хрупкой, чем раньше. Но на её губах играла слабая, едва заметная улыбка.
Шли часы. Над ручьём начал подниматься предрассветный туман. Петька задремал, сидя на страже, и во сне ему снились странные вещи — лягушки в коронах, кубки с дымящейся жидкостью, чёрные овраги, мосты из собственных ушей. Мальвина не спала. Она смотрела на Шурика и думала о том, что они все трое теперь связаны не только дружбой, но и чем-то более глубоким. Она отдала ему часть себя, и теперь часть неё будет жить в нём всегда. Это пугало и радовало одновременно.
Под утро Шурик пошевелился. Это было слабое, едва заметное движение — он пошевелил правым ухом. Тем самым, рваным, которое вчера побывало в лапе Петьки над пропастью. Потом дрогнула лапа. Потом он открыл глаз и тихо, очень тихо, произнёс:
- Пить.
Мальвина метнулась к ручью, зачерпнула воды в сложенный лист и поднесла к его рту. Он сделал несколько глотков и закашлялся. Кашель был сухим, надсадным, но живым.
- Что... что случилось? — спросил он, с трудом фокусируя взгляд на Мальвине. — Почему у меня во рту вкус, как будто я съел дохлую мышь?
- Ты чуть не умер, — сказал проснувшийся Петька. Голос его был сухим и строгим, но в нём слышалось огромное облегчение. — Ты выпил какую-то дрянь на болоте, устроил драку, а потом отключился. Мы тащили тебя полночи и сделали операцию. У тебя есть часть Мальвининой ваты.
- В каком смысле? — Шурик попытался приподняться, но не смог.
- В прямом. Она отдала тебе половину своей ваты. Так что, если ты внезапно захочешь нарисовать цветочек или завязать бантик — не удивляйся.
Шурик медленно перевёл взгляд на Мальвину. Та сидела, смущённо теребя ленточку на животе. Он посмотрел на неё долгим, непривычно серьёзным взглядом, и на его пуговичном глазу что-то блеснуло. Это не была слеза — плюшевые зайцы не умеют плакать. Но это было очень близко.
- Ты дура, — сказал он хрипло. — Зачем ты это сделала? Я того не стою. Я — просто дурак, который полез в драку с другом и нажрался какой-то болотной отравы.
- Ты наш дурак, — ответила Мальвина. — А свою вату я сама решу, кому отдавать.
Шурик замолчал. Он лежал и смотрел в светлеющее небо, и мысли, тяжёлые и непривычные, ворочались в его ватной голове. Он помнил не всё. Помнил вкус, помнил эйфорию, помнил ярость — и это было самое страшное. Он помнил, что хотел сделать Петьке больно. Он, который всегда смеялся, который всегда защищал, который считал себя самым верным другом, — он хотел порвать Петьку на куски. И это желание, такое яркое и подлинное в тот момент, теперь наполняло его таким стыдом, что хотелось зарыться в мох и никогда не вылезать.
- Петька, — позвал он.
- Что?
- Я… я же тебя не сильно? Очки целы?
Петька поправил очки, которые чудом уцелели, и хмыкнул:
- Очки целы. Честь пострадала. Но это лечится.
- Я не хотел. Я правда не хотел. Это было как будто не я. Как будто внутри меня кто-то чужой включился и стал управлять.
- Я знаю, — Петька вздохнул. — Я читал про такое. Это называется... «опьянение». У людей это бывает от особых напитков. Они становятся глупыми, злыми, теряют контроль. А потом болеют, и бывают случаи, что они умирают.
- Я чуть не умер?
- Совершенно верно.
Шурик снова замолчал. Тишина была долгой и тяжёлой.
- Я больше никогда… — сказал он наконец. — Никогда в жизни не притронусь ни к чему такому. Даже если мне будут клясться, что это сок. Даже если будут смеяться и называть трусом. Я не хочу снова стать... таким.
- Это правильное решение, — кивнул Петька.
Мальвина встала, отряхнула платьице и подошла к берегу ручья. Солнце уже показалось над лесом, и вода заиграла золотыми бликами. Она намочила лапу и нарисовала на плоском камне три фигурки: одну большую, с пуговицей, одну в очках и одну с бантиком. Все трое держались за лапы.
- Смотрите, — сказала она. — Это мы. Немного рваные и грязные, но вместе.
- А что это у меня из живота торчит? — прищурился Шурик, вглядываясь в рисунок.
- Это шов. Теперь у тебя будет шрам. Как у героя.
- У героя-идиота, — проворчал Петька. — Ладно. Нам нужно идти. Болото мы перешли, но впереди ещё много всего. Давайте-ка собираться.
Они помогли Шурику встать. Он держался на ногах нетвёрдо, его шатало, и идти сам он пока не мог. Петька и Мальвина встали по бокам, подставили плечи, и он опёрся на них, обхватив лапами их шеи.
- Как инвалид, — горько усмехнулся он.
- Как друг, — поправила Мальвина.
И они пошли. Медленно, шаг за шагом, оставляя позади гнилое болото, лягушачий пир и первый по-настоящему страшный урок взрослой жизни. Впереди был лес — огромный, неизведанный, полный новых опасностей. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имели значение только три вещи: плечо Петьки, с которого Шурик то и дело сползал, тонкая, но удивительно прочная лапа Мальвины, поддерживающая его с другой стороны, и тихое обещание, которое он дал сам себе и своим друзьям на рассвете у чистого ручья. Обещание больше никогда не пить из чужих кубков. Где-то далеко, на болоте, праздник подходил к концу. Молодые лягушки, перепившие «живой воды», лежали кверху светлыми животами, и не все из них проснулись, когда солнце поднялось над камышами. Тритон всё так же сидел на своём троне, провожая равнодушным взглядом, уходящий день. Для него это была просто очередная пирушка. Очередная партия угасших жизней. Ничего особенного.