Коля Алерт...

Колька Пехтин сидел на табурете посреди туманной кухни малознакомых собутыльников и смотрел в зеркальный осколок, прикрученный к стене ржавым саморезом. На него смотрел чужак. Недельный запой, накрывший его после годовщины смерти матери, ушел, оставив после себя лишь гул в ушах и ледяную решимость. Колька твердо решил: всё, шабаш. Начинаем новую жизнь.
В знак этого великого перелома он безжалостно, до крови скреб тупой бритвой по щекам, уничтожая окладистую бороду и густые, прокуренные усы, которые носил последние лет пятнадцать. Без них лицо Кольки стало непривычно голым, беззащитным и каким-то по-детски глуповатым. Зато — чистым. 
Застегнув молнию куртки до самого подбородка, он вышел на улицу. Хотел было позвонить бабе Нюре, лучшей подруги его матери, но вспомнил, что утопил телефон в унитазе. Возле автобусной остановки, у покосившегося забора, толпился народ. Стояли две машины с включенной аварийкой, ходили люди в ярких оранжевых жилетах. На капоте «Нивы» белела разложенная карта города.
— Мужчина, постойте! Помощь нужна! — окликнула его невысокая женщина в очках, с растрепанным пучком светлых волос. На вид ей было около сорока — из тех интеллигентных, тихих женщин, что работают в библиотеках или сберкассах, но в критический момент могут командовать батальоном. — Я Тамара, координатор, человек пропал. Неделю уже на связь не выходит. Каждая пара ног на счету.
Колька замер. Сердце у него было мягкое, готовое сострадать всему миру, особенно с похмелья.
— Пропал, значит? — Колька подошел ближе, виновато шмыгая носом. — Это мы со всей душой. Это мы поможем. Грех в стороне стоять, когда у людей горе. А как звать-то бедолагу?
— Николай, мужчина лет сорока, — отрапортовала женщина.
«Надо же, тезка», — подумал Колька. —   Ориентировка у кого?
 —  Не помню, забрал кто-то.
—  Да какая ориентировка, фото на паспорт 15-летней давности, - включился в разговор мужчина в оранжевом жилете.
—  Без неё обойдёмся. Приметы есть у него какие? – Николай был настроен решительно.
— Борода, усы, — женщина в очках внимательно оценила его помятый вид. — Вы как себя чувствуете, мужчина? Сдюжите? Нам промзону за вокзалом прочесывать, там бурьян в человеческий рост.
— Сдюжу, Тамарочка. Мне как раз сейчас... очень нужно очистить карму. Новый жизненный этап.
Через полчаса они уже шли в одной цепи по заброшенным пустырям за железной дорогой. Колька шагал размашисто, ломал сапогами сухой репейник и изо всех сил старался быть полезным. Рядом шла Тамара, покрикивая в мегафон.
— Нико-лай!  Нико-лай! — разносилось над пустырем.
Колька, увлеченный процессом, складывал ладони рупором и орал во всю глотку:
— Коля-а-а-а! Вылезай, тёзка, искать тебя приехали!
— Вы так громко кричите, прям душа за него болит, — тихо сказала Тамара, когда они остановились передохнуть у старой бетонной плиты. 
Глаза Кольки подернулись горькой тоской.
— Болит, Тамарочка. Ещё как болит. Одиночество — оно ведь как ржавчина. Сидишь в четырех стенах, и кажется тебе, что, если ты завтра окочуришься или сквозь землю провалишься — никто и глазом не моргнет. Вот он и психанул. Думал, небось, космос вокруг, Великий Фильтр, все изолированы...
Тамара удивленно посмотрела на него поверх очков:
— Какой фильтр?
— Научный, — вздохнул Колька, вспомнив что-то краем уха. — Это когда люди найти друг друга не могут. Вроде и город большой, а своего человека нету. Соседи-то небось кости ему мыли? Что про него говорят?
— Разное, — вздохнула Тамара, поправляя капюшон штормовки. — Соседка ругалась, мол, знает давно. Обещала после смерти подруги присматривать. А мужики хвалят - кому розетку починит, кому мебель. Денег никогда не брал, стеснялся. Добрый, говорит, но неприкаянный. Чудик.
 Каждое слово ложилось на душу тягучим бальзамом. Кольке было и горько, и почему-то удивительно, до слез приятно за тёзку, которого не просто помнят, а ищут! Тратят на это своё свободное время.
— Обязательно найдем. Я его из-под земли достану!
К семи часам вечера, уставшие и промокшие под начавшимся мелким дождем, волонтеры потянулись обратно к штабному автобусу. Колька шел рядом с Тамарой, бережно поддерживая её под локоть. За эти часы они поговорили обо всем: о её работе в архиве, о его нелепой жизни. Колька чувствовал, что в его «новой жизни», кажется, появляется самый главный, тот самый свой человек.
Возле автобуса стояла милицейская «Уазик» и плакала, прижимая к глазам носовой платок баба Нюра.
— Ну что, нету? — запричитала она, увидев координатора. — Ой, пропал Коленька, убили, точно убили...
Тамара покачала головой:
— К сожалению. Будем подавать на расширение квадрата...
Колька шагнул из вечерней темноты на свет, желая утешить старуху:
— Да ладно тебе, баб Нюр, чего ты хоронишь-то раньше времени... Кто он тебе, кстати? Племяш? Сын вроде в Турции.
Баба Нюра осеклась. Проморгалась, уставилась на Кольку красными глазами — помятого, но побритого и трезвого.
— Колька?! — вдруг взвизгнула старуха так, что вороны с забора взлетели. — Ты где шлялся, шакал? Три дня весь город на ушах! 
Стайка волонтеров мгновенно замерла. Тамара медленно сняла очки, посмотрела на черно-белое фото тридцатилетней давности, потом на лицо Кольки.
— Николай... Иванович? — тихо, с какой-то непередаваемой смесью усталости и обиды спросила она. — Пехтин? Это... вы?
Мир вокруг сузился до размеров операционного стола под ослепительным белым светом. Ему хотелось провалиться сквозь землю, сгореть, превратиться в бозон или атом. Он посмотрел на свои грязные сапоги, потом на Тамару — его Тамару, с которой они пять часов искал самого себя. И судя по всему нашёл.
Он медленно снял капюшон. На голых щеках выступил густой, пунцовый румянец стыда.
— Я ж не знал, баб Нюр.... — ломающимся голосом выдавил он. — Сколько раз пил до этого – никто не искал!  Бороду сбрил, думал, новую жизнь начну. С чистого листа. Увидел людей… Дай, думаю, помогу... И телефон это… сломался, как назло.
Баба Нюра открыла было рот, чтобы выдать новую порцию ругани, но посмотрела на Колькины глаза — полные такой детской, неприкаянной тоски — и только махнула рукой, пряча лицо в платок.
Тамара долго смотрела на него. Потом тяжело вздохнула, надела очки обратно, подошла ближе и, ни слова не говоря, плеснула в пустую крышку от термоса остатки горячего чая.
— Так или иначе поиски увенчались успехом, — тихо сказала она, и на углу её губ появилась едва заметная, теплая улыбка. 
Колька взял чай, чувствуя, что Великий Фильтр Вселенной прямо сейчас, на этой грязной автостоянке, дал глубокую, спасительную трещину.