Случай в Канцелярии Высших Смыслов

Аристарх Платонович Несгибаев, дослужившийся до чина Главного Идеолога Шестого Департамента, сидел в своем кабинете, обитом сукном вечности, и чувствовал себя скверно. Виной тому была не пробка в желчном протоке и не падение акций. Виной тому была Идея.

Тридцать лет он верой и правдой служил Ей. Он знал все Ее изгибы, все диалектические повороты, все цитаты с точностью до запятой. Он так сроднился с Ней, что уже не мог отличить свои собственные мысли от циркуляров, которые сам же и писал. Жена ушла от него семь лет назад, пробормотав что-то про «эмоциональную несовместимость с идеологическим вектором». Аристарх Платонович тогда даже не огорчился — он как раз обдумывал тезисы к докладу «О недопустимости лирических отступлений в свете Генеральной Линии». Вместо жены у него была Идея, а это, согласитесь, куда возвышеннее.

Беда пришла, откуда не ждали. На прошлой неделе Ее Величество Идея была уточнена, углублена и творчески развита новым постановлением. Иными словами, она стала строго противоположной тому, чем была на позапрошлой. Для молодых сотрудников, чья память не простиралась дальше вчерашнего обеда, это не составило труда: они весело переписывали брошюры, меняя плюс на минус, черное на белое, а «врага народа» на «пламенного революционера». Но Аристарх Платонович, чей позвоночник за тридцать лет службы принял форму Единственно Верного Учения, перегнуться в обратную сторону уже не мог физически.

Он честно пытался. Он сидел до рассвета, вдалбливая в себя новые формулы. Но в голове, словно заевшая пластинка, звучало прежнее. «Сциентизм есть порождение буржуазной лженауки», — шептал он себе под нос, но тут же вспоминал, что теперь, согласно Уточнению Номер Четыре, сциентизм объявлен «вершиной прогрессивной мысли». От этого когнитивного диссонанса у него начиналась мигрень, а затем и легкое подрагивание левого века.

— Вы просто устали, Аристарх Платонович, — сочувственно говорил молодой заместитель, поправляя галстук, завязанный по последней идеологической моде объемным узлом «Гипербола Будущего». — Идея та же, просто обогащенная. Диалектика!

Но Аристарх Платонович чуял неладное. Он слишком долго прожил с Идеей, чтобы не заметить подмены. Идея была уже не та. От нее пахло чем-то новым, незнакомым, чем-то тревожно-свежим, как от чужого одеколона в супружеской спальне. Она изменилась. Она больше не совпадала с той, которую он так долго и преданно любил.

Кульминация наступила во время совещания. Обсуждался вопрос о дальнейшем искоренении того, что на прошлой неделе насаждалось. Аристарх Платонович слушал, машинально кивая в такт общему энтузиазму, как вдруг поймал себя на крамольной, недопустимой мысли: «А не является ли все это... полной чепухой?»

Он похолодел. Мысль, словно мышь, проскочила в щель и теперь сидела в темном углу сознания, поблескивая глазками. Аристарх Платонович попытался ее раздавить. Он вызвал из архива тома с обоснованием Идеи, он перечитывал классиков, он даже пытался молиться, хотя давно уже верил исключительно в Историческую Необходимость. Но мысль не уходила. Более того, она росла. Она обрастала плотью сомнения, щетиной иронии и длинными, цепкими лапами здравого смысла.

И тогда Аристарх Платонович совершил роковую ошибку. Он решил поделиться. Не на совещании, конечно, — он был еще в здравом уме. Он пришел к единственному человеку, которого считал другом, — к Семену Аркадьевичу Круглову, начальнику смежного отдела.

— Послушай, — сказал он, когда они остались вдвоем в прокуренной комнате отдыха, и голос его предательски дрогнул. — А не кажется ли тебе, что наша Идея... ну, как бы это выразиться... не вполне идеальна?

Семен Аркадьевич посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В этом взгляде читалось не осуждение, а нечто худшее — профессиональный интерес.

— Что ты имеешь в виду, Аристарх? — спросил он мягко, почти ласково, и рука его незаметно скользнула к телефонному аппарату.
— Я имею в виду, — Аристарх Платонович совсем потерял чувство самосохранения, охваченный пылом исповедальности, — что, возможно, смысл не сводится к тезисам. Возможно, Идея должна служить человеку, а не наоборот. Возможно, где-то там, за всеми этими словами, есть... — он запнулся, подыскивая слово, — есть Тишина.

В комнате действительно воцарилась тишина. Но не та, метафизическая, о которой он грезил, а совсем иная — плотная, ватная, пропитанная запахом страха. Семен Аркадьевич уже не слушал его. Он говорил по телефону, прикрывая трубку ладонью.

— Да... да... зафиксировано... идеологическая диверсия... пропаганда абстрактного гуманизма и метафизической тишины... степень одержимости — тяжелая. Жду инструкций.

Аристарх Платонович хотел было объяснить, что его неправильно поняли, что он не диверсант, а всего лишь скромный диалектик, который хотел уточнить формулировки. Но слова застряли в горле. Его окружили какие-то люди в штатском, но с очень военной выправкой. Осторожно, но крепко взяв под локти, они повели его к выходу.

— Вам окажут помощь, — прошептал Семен Аркадьевич, отводя глаза. — Идея милосердна. Она прощает заблудших. Главное — вовремя их изолировать.

В коридоре Аристарх Платонович встретился взглядом с портретом Основателя Учения. Великий человек смотрел на него с укоризной и, как ему показалось, с затаенной усмешкой. «Ты сам этого хотел, — казалось, говорили его глаза. — Ты хотел, чтобы Идея стала твоей женой, твоим богом, твоей судьбой. Но забыл главное правило: на Идеях не женятся. Им служат. А ты впал в ересь очевидности».

В камере, куда его поместили, было чисто и светло. На стене висел листок с кратким изложением Генеральной Линии в ее последней редакции. Аристарх Платонович сел на койку, обхватил голову руками и впервые за тридцать лет — по-настоящему, глубоко, без оглядки на цитаты — задумался.

Где-то за стеной кто-то кричал лозунги. Кто-то плакал. Кто-то бился головой о железную дверь, требуя, чтобы ему объяснили, во что же верить теперь. Но Аристарх Платонович вдруг ощутил странное, давно забытое чувство — покой. Впервые за долгие годы он ничего не должен был доказывать, никому не был обязан соответствовать. Идея, предавшая его, отпустила. И в этом предательстве, как ни парадоксально, сквозила небывалая, незамутненная свобода.

Он взглянул в зарешеченное окно на кусочек серого неба и вдруг — совершенно некстати, абсолютно неполиткорректно — расхохотался. Потому что понял: единственный способ победить Власть Идеи — это увидеть, как она меняет свои же собственные постановления каждые три дня.

— Еретик долго еще смеялся, — записал охранник в журнале наблюдений.

Но он ошибался. Смеялся уже не еретик. Смеялся свободный человек.