Европеец 3 - глава пятая

Иногда снилась ему леди Надя в слезах; он целовал её глаза, прижимал к себе, говорил ей нежные слова и, просыпаясь в холодном поту с болью в сердце, видел, что Алма не спит, поглаживая его голову рукой и прося успокоиться. Так уговаривают мать своего дитя, увидевшего страшный сон.

Хотелось бросить всё, купить квартиру в их районе и быть рядом в её самое трудное время. От увиденного в маршрутке понимал: уходит её любимый, и сердце может не выдержать разлуки, от одиночества она погаснет. Для любящего сердца, как у неё, всё могло утонуть во мраке и память вмиг угаснуть — так объяснил их друг, профессор, когда метался по странам в поисках лечения страшного недуга Наденьки, как он её называл, не скрывая своего отношения к жене друга. Не понимал Ермек в данном случае мужа. Видит отношение друга к жене, но спокоен, принимает его у себя дома. Или думает: лишь бы жила.

Он и его, Ермека, слушал на вертолётной площадке, а в глазах злобы не было, говорил спокойно, взвешивая каждое слово:

«Какое бы решение ни приняла моя жена, я его пойму и приму любой её выбор. Но непонятны мне заявления от солидных мужчин, занимающих высокие посты, предлагающих ей брак, заявляющих, как вы мне сейчас, что уведут, а она у меня в руках тает от любви, меня ласкает, меня целует, мне шепчет в ночи слова нежные, мне говорит обо всех своих обидах, у меня просит защиты от обнаглевших донельзя мужиков, которые таковыми и не являются. Может ли любящий мужчина во всеуслышание делать заявления о своей женитьбе, не получив от женщины согласия? Вы ссылаетесь на разницу в нашем возрасте, а свою с ней не видите. Десять лет — большая разница в годах, Ермек. Так, кажется, вас зовут. Мне всё равно, что будут говорить люди. Умные видят наши с ней отношения. Моя она и никому не обязана дарить себя. Власти у вас много, сломать сможете, а не приходило в голову, что предпочтёт моя Наденька вены вскрыть, но не лечь под нелюбимого? Вы все её характер видите. К самоубийству толкаете, покушение за покушением — и психологическое, и физическое. Какая же это любовь? И выходит, что люблю её один я, а у других — только желание переспать, сломать, практически надругаться! Вот вы её леди Надя называете, а она действительно княжеских кровей по отцовской линии. Полетели мы с ней в Осетию крест прабабушки вернуть в церковь, а нашли родственников — со всей страны слетелись, большой праздник устроили, по всем местам провезли. Мне, как зятю, столько почестей оказали, не забуду до конца дней моих. Не отдам я вам её на поругание — мать моих сыновей и бабушку нашей внучки!»

Багровым стало лицо Ермека после его слов, вдруг увидел с другой стороны всё происходящее вокруг чужой жены, аж вены на висках вздулись от мысли, что и леди Надя также всё понимает, а иначе и понять нельзя.

Как могло такое с ней случиться сейчас? Почему память стала уходить? Устала от страха потерять любимого? — размышлял Ермек, прислушиваясь к шуму морских волн у дома, лёжа рядом с Алмой. — Мне мало надо, Всевышний: пусть она живёт, пусть любит мужа, я им не помеха, тиха моя любовь так много лет. Вот женщина со мною рядом, дарящая любовь мне, но сердцу не прикажешь.

— Тебе бы надо рядом с ней пожить, Ермек, — услышал он однажды голос Алмы в ночи. — Узнала я их там, в том городе, в маршрутке. В печали были оба, особенно она. И часто вспоминаю тот день на свадьбе и песни, что вы спели с ней. Твои глаза горели счастьем, дорогой! Красивые вы были оба, но рядом с ней был муж, которого она любила и никого вокруг не замечала. Помню разговоры о ней с мужем, всех удивляла их любовь друг к другу. Поехали в тот город, я рядом тихо буду жить, твое сердце отдохнёт, оно уже устало от разлуки с милой. Подумай о себе, мой самый дорогой!

От услышанного стало больно за Алму, прожившую такую сложную жизнь, но сохранившую тепло и доброту, понявшую его печаль. Он встал с постели, подошёл к балкону, открыл дверь настежь, продышался и лишь тогда заговорил:

— Восточная ты женщина, Алма! Она совсем другая, моя любимая леди Надя. В ней страсть бушует к мужу, единственный он в жизни у неё. А вдруг она меня узнает? Ей больно будет, не нужна ей моя любовь. Нельзя мне близко подходить, она решит, что смерти я ему желаю. Но если бы ты знала, как хочу её я видеть каждый день! Пусть не моя, но рядом! Не смогу её забыть. Дари мне ласки свои, Алма, люби меня и не беспокойся. Привык я к своей участи. Поверь, мне хорошо с тобой, и женщина ты моя по праву первой ночи. Наша религия мне позволяет жить так. Не сдерживай себя, люби! Когда решу полететь, то возьму тебя с собой. Её любить буду, а ласкать тебя. Одно знай: не её я ласкаю, а тебя, всякий раз вспоминая первый наш раз. Поразила ты меня тогда: думал, такая любовь к брату, немного завидовал ему, немного порицал тебя за страсть, с которой ты любила меня всю ночь. Я утром еле встал с постели, девчонкой молодой измотанный.

— Узнала я тебя, как только ты вошёл и раздеваться стал, твой аромат наполнил комнату, не догадаться было невозможно. Не стала звать на помощь. Восточная я женщина и смирилась сразу с решением мужа. Он силой бы забрал, а ты всё нежно сделал, боль не причинив. Хотел уйти, я испугалась прихода мужа, не захотела принимать его после тебя. Та ночь мне подарила счастье. Два месяца ко мне не заходил твой брат. А в ночь, когда пришёл, меня стошнило сильно, он догадался о беременности. Избил жестоко. Кричал, что не хочет чужого воспитывать. Увёз на джайлау, насиловал неделю, пока не сбросила ребёнка. А потом к моим родителям увёз, не жил со мной три года. Болел он сильно, приехал и забрал, нужна была сиделка за ним и матерью больной, отец уже ушел из жизни. Так и прожила сиделкой, пока оба не умерли.

Ночной разговор сблизил их, роднее Алма ему стала. Засобирались слетать, пожить в городе леди Нади. Но в одну из ночей потеряла Алма сознание после близости, забрала её скорая, до утра просидел он в больнице. А к двенадцати часам дня консилиум вынес решение о необходимости срочной операции, выявив онкологическое заболевание женских органов, в предпоследней стадии.

Ужас охватил Ермека. Стало всё налаживаться в жизни, и опять беда и одиночество впереди. Самое сладкое судьба забирала, оставляя ему стылые ночи. Завершив обследование в Стамбуле, полетели в Израиль. Принял хорошо его знакомый профессор, сделал операцию, не откладывая по времени.

Долгая была у них беседа в один из вечеров. Слушал вопросы профессора Ермек, и всё понятным становилось, спросил: «Не отпускает сердце? В нем тлеют чувства к ней? А как же дружба между вами? О ней подумал? Она от страха за любимого дрожит, зачем, скажи, ей надо твои чувства?»

Ответов правильных он так и не получил. Слова, слова без смысла и одиночество в глазах друга.

— Всё, как у меня, — подумалось тогда Ермеку. — Бушующее море страсти и любви и утлое судёнышко средь волн. Счастливый муж её, идя за ней по жизни...