Глава 3. Цена незавершенности

Сознание возвращалось к Мастеру неохотно, липкими клочьями тумана, цепляющимися за острые углы реальности. Первым делом пришел запах — густой, удушливый аромат розового масла и горькой крови, который он так мучительно воссоздавал бессонными ночами в своем подвале. Затем навалился свет. Не щадящий желтый круг от лампы под абажуром, а безжалостный, белый, расплавленный диск, прибитый к самому зениту выцветшего неба.

Мастер лежал лицом вниз на чем-то жестком и невыносимо горячем. Приподняв голову, он увидел собственные руки, но узнал их не сразу: кожа, еще минуту назад бывшая бледной и болезненной, теперь покрылась густым слоем серой пыли Иудеи, а ногти стали черными от въевшейся сажи. Он попытался встать, но тело отозвалось глухим протестом каждой мышцы — словно после падения с лошади.

— Доброе утро, творец, — раздался над ухом знакомый тягучий баритон.

Воланд сидел прямо на раскаленных каменных плитах Лифостротона, скрестив ноги по-турецки. Его безупречный серый костюм выглядел здесь чудовищным анахронизмом, пятном чужеродного разума посреди первобытной жестокости камня и солнца. В руках мессир держал тот самый обгорелый лист из подвала. Только теперь это был не жалкий кусок бумаги формата А4, а тяжелый, пожелтевший от времени пергамент, края которого продолжали медленно тлеть фиолетовым дымком.

— Вы позволили себе потерять сознание на самом интересном месте, — укоризненно покачал головой Воланд. — Тетива лопнула именно потому, что ваше бренное мясо не выдержало плотности текста. Знаете, мастер, большинство писателей умирают от чахотки, пьянства или нищеты. Вам выпала редкая честь — умереть от собственного метафорического веса. Весьма изысканно.

Мастер сел, обхватив колени руками. Он огляделся. Они находились на балконе дворца, выходящем во внутренний двор. Там, внизу, под палящим солнцем, происходила обычная жизнь римского форпоста: легионеры лениво чистили доспехи, какой-то маркитант отчаянно торговался с центурионом из-за вина, а чуть дальше, у казармы, два огромных пса рвали друг другу глотки из-за брошенной кости. Это была «его» декорация, созданная «его» воспаленным мозгом.  Выписаны контуры антуража «его» чернилами. Но сейчас она пахла настоящим потом, настоящей гнилью рыночных отбросов и настоящей смертью.

— Где Маргарита? — хрипло спросил Мастер. Горло саднило так, будто он кричал несколько часов подряд.

— Королева осталась там, — Воланд неопределенно махнул рукой куда-то вверх, хотя никакого «верха» здесь не было, только слепящая синева. — Она держит вас за ниточку. Пока ее пальцы сжимают край вашего халата в московской спальне, ваша астральная проекция может беспрепятственно гулять по этим булыжникам. Как только она отпустит руку — например, чтобы заварить чай или ответить на стук управдома, — связь прервется. Вас вышвырнет обратно в подвал. Возможно, по частям. Текст весьма ревнив к вниманию автора.

Мессир поднялся, подошел к низкому парапету и брезгливо посмотрел вниз, на копошащихся людей-муравьев.

— Посмотрите на него, — сказал Воланд тише. — На своего любимца.

Мастер проследил за его взглядом. У подножия лестницы, привалившись спиной к шершавой колонне, сидел прокуратор. Тот самый пятый прокуратор Иудеи, всадник Золотое Копье. Когда-то он был властным, тяжелым, источающим угрозу даже в покое. Сейчас же перед ним был просто очень старый, смертельно уставший человек. Понтий Пилат пил теплую воду из медной чаши, и рука его дрожала так сильно, что вода выплескивалась на белую ткань талита, оставляя темные влажные пятна.

— Он знает, — прошептал Мастер. — Он чувствует, что я смотрю на него. Что ты... то есть мы... пишем о нем.

— Разумеется, знает, — фыркнул Воланд. — Мертвые прозрачны для взгляда того, кто ими распоряжается. Проблема, мой дорогой Пьеро, заключается в другом. Текст болен. Ваша вчерашняя попытка аутодафе выжгла в романе не просто бумагу. Она выжгла причинно-следственные связи. Взгляните сами.

Воланд протянул пергамент. Мастер взял его непослушными пальцами. Лист больше не обжигал холодом — он пульсировал живым теплом, как грудная клетка спящего зверя. Буквы, которые Мастер выводил когда-то гусиным пером (сейчас он ясно видел, что писал именно им), шевелились. Строки шли вкривь и вкось, наползая друг на друга. Слово «Трусость», жирно выведенное в центре листа, набухло багровым гноем и начало сочиться сквозь пергамент темными каплями, которые падали на камни балкона и тут же испарялись с тихим шипением.

— Видите эту пустоту? — коготь Воланда уперся в верхний правый угол, где зияла обугленная дыра. — Здесь должна быть фраза о том, что кровь ушла, в землю и место стало сухим. Но ее нет. Вы уничтожили следствие, забыв уничтожить причину. Кровь уходит уже третий час. Солнце стоит в зените столько же. Время сломалось, мастер. Мы застряли в одном бесконечно повторяющемся мгновении казни. Дисмас и Гестас уже трижды сгорали заживо и воскресали, чтобы снова вбивать гвозди в свои ладони. Им это надоело. Разбойники крайне нервничают, а нервный разбойник с крестом в руках — это скверная примета для статистики ада.

Мастер закрыл лицо ладонями. Запах розового масла стал невыносимым, тошнотворным. Вся грандиозность сделки с дьяволом вдруг показалась ему грязной коммунальной кухней, где заставили драить засаленные полы чужого безумия.

— Чего вы хотите? — глухо повторил он свой вопрос из прошлой главы. — Чтобы я дописал этот, чертов абзац? Хорошо. Дайте мне перо. Я напишу, что кровь высохла, солнце село, и все пошли ужинать. Отпустите меня домой.

Воланд рассмеялся. Смех его рассыпался по Лифостротону мелкой дробью битого стекла.
— Написать, что кровь высохла? Милый вы мой ребенок! Если вы напишете такую банальность сейчас, текст просто исторгнет вас. Выплюнет вместе с вашими костями в Москву, а сам хлопнется в черную дыру. Ершалаим провалится в тартарары, увлекая за собой половину Арбата, ибо плотность вашей лжи превысит предел прочности мироздания. Нет, мастер. Нам нужна, правда!

Золотой глаз сатаны вспыхнул, превращаясь в две узкие вертикальные щели, как у кота.
— Правда заключается в том, — раздельно произнес он, чеканя каждое слово, — что роман нельзя закончить. По крайней мере, так, как этого хотят люди. Вы написали гениальный пролог и великолепную середину. Но финал требует жертвы. Настоящей. Не литературной. Той самой, которую отказалась приносить ваша королева ради мастера год назад. Баланс должен быть оплачен кровью, а не чернилами.

— О чем... о чем вы говорите? — выдохнул Мастер, чувствуя, как ледяные клешни страха смыкаются на затылке.

— О цене билета, — ласково пояснил Воланд. — Вы хотели вечный покой для себя и своей возлюбленной. Прекрасный двухэтажный домик в вишневом саду, музыка Шуберта по вечерам. Романтическая пошлость. Вечность — дама дорогая, мастер. Она не берет советские рубли или гонорары из Гослитиздата.

Мессир наклонился вплотную. От него пахнуло не серой, а старой библиотекой и склепом.
— Текст потребует вашу жену. Не душу ее, нет. Душу, вы ей уже спасли. Текст потребует ее присутствия здесь. Навечно. Маргарита станет частью романа. Ее голос вольется в вой ветра над Лысой Горой. Ее глаза станут глазами Левия Матвея, когда тот будет смотреть на лунную дорогу. Хотите знать, почему рукопись не сгорела? Потому что внутри нее уже сидела частица вашей королевы. Когда вы плеснули туда керосин, вы попытались сжечь собственную любовь. За это оскорбление материи придется платить.

Мастер смотрел на профиль прокуратора внизу. Пилат поднял голову, и на мгновение взгляды писателя и персонажа встретились через толщу веков и страниц. В глазах игемона плескалась такая бездна одиночества, что сердце Мастера пропустило удар. Он понял страшную вещь: прокуратор ждал его. Ждал создателя не как судью, а как избавителя. Но цена этого избавления...

— Если я откажусь? — спросил Мастер, сам пугаясь звука собственного голоса.

Золотые часы Воланда щелкнули крышкой.
— Тогда, — равнодушно ответил мессир, отворачиваясь к солнцу, — я заберу вас обоих. Прямо сейчас. Никакого пятого измерения. Никаких бесед при свечах. Просто пыль. Сухая, мертвая библиотечная пыль, которой навечно забиты легкие старых переплетов. Вы станете сноской в чужой диссертации. Маргиналией на полях сожженного Евангелия. Выбор всегда за вами, мастер. Свобода воли — единственное, чего даже я не могу отменить.

Он сделал шаг назад, растворяясь в мареве раскаленного воздуха. Последним исчез пудель на трости, блеснув золотой искрой.

Мастер остался один на балконе. Солнце жгло макушку. Во рту стоял вкус меди. Он сунул руку за пазуху, ожидая нащупать холодный металл портсигара, но пальцы встретили лишь голую грудь. Папиросы остались в Москве. Как и здравый смысл.

Внизу, у фонтана, стояла женщина в потрепанном лиловом платье. Это была Низа. Та самая агент Афрания, предательница. Она смотрела прямо на балкон, улыбалась краешком губ и манила его пальцем. Она знала. Все они знали. Каждая буква его книги превратилась в соглядатая.

Мастер тяжело перевел дыхание. Боль в груди стала острой, режущей. Он подумал о Маргарите. О ее желтых цветах в тот роковой день. О тяжести амулета на шее. О том, как она спит, свернувшись клубком на самом краю кровати, оставляя ему место.

«Домик в вишневом саду, — пронеслось в голове. — Шуберт. Вечность».

Он встал. Колени дрожали, но спину он выпрямил. Медленно, глядя прямо в полыхающий ад небесного Иерусалима, он спустился по мраморным ступеням вниз, навстречу своему тексту, который требовал кормления.

Прошло несколько секунд, как он очнулся в собственном подвале. Воздух вокруг все еще дрожал от внутреннего напряжения.
И он явственно услышал практически внутри своей головы возглас Маргариты:
— Ты не можешь этого сделать, — голос Маргариты был хриплым, сорванным до шепота. Она стояла у кухонной полки, механически переставляя склянки с приправами, лишь бы занять руки и не смотреть на мужа. — Это уловка, Миша. Обычный дьявольский торг. Как только ты напишешь последнюю точку, он заберет нас обоих. Этому тексту мало крови, ему нужна душа целиком.

Мастер сидел за столом неподвижно. Он смотрел на свои ладони так, словно видел их впервые. Кожа была бледной, почти прозрачной, но под ней больше не бился привычный ритм человеческого пульса. Казалось, вместо сердца там теперь тикали карманные часы мессира, отсчитывая чужое время.
— Дело сделано, Рита, — тихо произнес он, не поднимая глаз. — Я уже согласился. А когда автор соглашается на волю текста, чернила начинают сохнуть быстрее, чем он успевает моргать.

Он поднял голову. Взгляд его был страшен своей пустотой. Тот огонь безумия, который горел во второй главе, выгорел дотла, оставив после себя холодный пепел прагматизма висельника.
— Не смотри на меня так. Я не продаю тебя. Я покупаю нам отсрочку. Разве ты не понимаешь? Если мы откажемся, если я сейчас сожгу эту проклятую папку по-настоящему, Воланд просто щелкнет пальцами. И наш уютный сумасшедший дом покажется тебе раем по сравнению с тем вечным карнавалом, который он для нас устроит. Там, внизу, очень скучают без хорошей литературы.

Маргарита закрыла лицо руками. Плечи ее мелко затряслись, но она не издала ни звука. Мастер встал, обошел стол и подошел к ней сзади. Он хотел обнять ее, прижаться щекой к волосам цвета осенней меди, но между ними словно выросла невидимая стена из закаленного стекла. Текст ревновал даже к теплу человеческой кожи.

— Тише, королева, — сказал он ей в макушку. — У нас гость. Слышишь?

В подвале действительно что-то изменилось. Запах розового масла и паленого пергамента начал стремительно вытесняться другим, куда более прозаичным и оттого жутким ароматом: запахом засаленного чесучового костюма, дешевого одеколона «Шипр» и бумажной пыли архивов Главлита.

Свет керосиновой лампы мигнул. Огонек вытянулся тонкой синей иглой и погас, погрузив комнату в полумрак, освещаемый лишь мертвенно-бледным светом уличного фонаря, падавшим сквозь мутное стекло окна-полусвета. В этом свете пыль, поднятая ло этого приходом Азазелло, казалась серебряной взвесью над покойницкой.

Тук-тук.

Звук был сухим, костяным. Так стучат не люди. Так стучат дятлы или мертвецы, требующие открыть им двери чистилища.
Тук-тук. Тук-тук.

— Аркадий Аполлонович сегодня необычайно настойчив, — усмехнулся Мастер одними губами. Улыбка напоминала трещину на старой фарфоровой чашке. — Обычно он предпочитает писать письма в редакции. Живые визиты вредят его печени.

Маргарита резко опустила руки. Ее глаза высохли мгновенно, гнев высушил слезы досуха.
— Мы не откроем, — твердо сказала она, делая шаг назад, к кровати, где под подушкой все еще лежал тяжелый чугунный утюг. — Пусть стоит там до второго пришествия.

— Боюсь, второе пришествие уже случилось, — возразил Мастер. — И оно пришло по наши души с докладной запиской. Открой, Рита. Давай покончим с этим. После Латунского бояться живых мертвецов — дурной тон.

Он сам прошел к двери. Его движения были плавными, текучими, лишенными резкости живого человека. Он взялся за холодное железо задвижки.

Прежде чем отодвинуть крючок, он обернулся через плечо. Лунный свет падал на его лицо сбоку, оставляя одну половину в тени.
— Помни, о чем просил Пилат, — прошептал он. — «Яду мне, яду…». Иногда самый страшный яд — это продолжение жизни. Приготовься. Сейчас здесь запахнет формальдегидом.

Крючок со звоном отлетел в сторону.
Дверь распахнулась сама, хотя снаружи никто не тянул за ручку. На пороге стоял вовсе не монстр и не легионер. На пороге стоял человек. Невысокий, сутулый, с лицом цвета плохо пропеченного теста. Редкие волосы зализаны набок, роговые очки сползли на кончик длинного носа, а в руках он мял потертую кожаную папку. От него пахло страхом, валерьянкой и типографией газеты «Правда».

Латунский кашлянул.
— Гражданин... э-э... Максудов? — проскрипел он голосом, в котором паника боролась с административной наглостью. — Я уполномочен жилтовариществом, проверить вашу задолженность по коммунальным платежам. И заодно... — он нервно сглотнул, стрельнув глазами в темноту за спиной Мастера, где белело платье Маргариты, — ...поговорить о вашем моральном облике. Донос номер триста двенадцать дробь восемь требует немедленной творческой реакции.

Мастер посторонился, широким жестом приглашая критика войти.
— Входите, Аркадий Аполлонович, — вежливо сказал он. — Вы как нельзя кстати. Нам тут катастрофически не хватает квалифицированного рецензента. Буквы начали шалить, совершенно отбились от рук.

Латунский сделал неуверенный шаг внутрь, и в ту же секунду железная дверь за его спиной с грохотом захлопнулась, отрезая путь к отступлению и московскому солнцу.

В то же мгновение, пространство вокруг Мастера начало сворачиваться в чёрную воронку. Последнее, что отпечаталось в угасающем сознании - тошнотворная сладость прилипшего к щеке линолеума.