Глава 10. Мать и сын

С раннего детства Сашура был окружен любящими людьми - мать, тети, бабушка, дедушка, прабабушка. Он не ведал, что такое враг, ведь все окружающие были к нему добры. Но дороже матери он никого не знал.

Сашура в раннем детстве был далеко не пай-мальчиком, у него порывы веселости, смеха, причуд часто сменялись капризами и вспышками гнева. Но все же он чаще бывал весел и мил, чем сердит и не в духе. Веселая, молодая и умная мать, да и другие члены семьи умели быстро развлечь его, и он опять становился приветлив и весел. Особенно с матерью: маленький Сашура ласкал ее, целовал ей руки, называл с нежностью «ма-ма-мамиселька».

Мать и сын были во многом похожи по душевному складу: у обоих наблюдалась повышенная впечатлительность, нежность, страстность, крайняя нервность, склонность к мистицизму и философскому осмыслению жизни. Александра Андреевна, в молодости сочинявшая стихи и переводившая с иностранных языков, приобщила сына к литературе. В доме Бекетовых часто обсуждали классиков и современных авторов, что сформировало у Блока любовь к слову. В детстве Блок, едва научившись писать, завёл тетрадь со своими первыми стихами, которые посвящал матери. Она называлась «Мамулин альбом», а на титульном листе мальчик вывел: «Я очень люблю свою мамулечку». Позднее они вместе сочиняли шуточные поэмы, пародируя стихи известных поэтов.

Раз в год отец приезжал повидаться с сыном, но им не о чем было разговаривать. К тому же юный Блок становился все более молчаливым: хотели научить его французскому языку, но он так мало с гувернанткой-француженкой разговаривал, что пришлось ее уволить. Когда Блоку было девять лет, мать, желая дать сыну отца, вновь вышла замуж за офицера Кублицкого. Молодая женщина не обрела и в этом браке счастья. Муж не был способен разделить ее душевные порывы. В сыне видела она единственную надежду осуществить то, чем одарила ее природа. Он стал для нее единственной опорой, способной придать ее жизни смысл.

И сын всегда возвращался к матери, к своим истокам: ведь благодаря ей он познал в детстве огромное, безоблачное счастье. Блок доверял матери самые сокровенные мысли - первые поэтические опыты, сердечные тайны. Она была его первым критиком и советчиком: поощряла его талант, указывала на недостатки и помогала формировать стиль. Её мнение он ценил очень высоко. Во взрослом возрасте Блок часто обращался к матери за советом при работе над сборниками. Иногда ей удавалось убедить его не выбрасывать стихи, которые она особенно ценила, или указать на неудачные строки.

Между Сашурой и его матерью всю жизнь наблюдалась необыкновенная близость и взаимная любовь. Уже зрелый Блок говорил: "Мы с мамой - почти одно и то же...", "Моя мать - это моя совесть..." Именно мать раньше всех поверила в поэтический талант сына, в его призвание. Он сам так говорил о своих отношения с матерью, что "это совсем необыкновенно". Уже в юности Блок почувствовал сильную духовную связь с матерью, которой, одной из всей семьи, "свойственны были постоянный мятеж и беспокойство о новом". Эта связь была глубокой, многогранной и во многом определила его становление как поэта. Современники, замечая их необыкновенную близость, называли их "сиамскими близнецами".

Однако эта близость имела и обратную сторону. Тотальная гиперопека матери, её стремление контролировать каждый шаг сына, в том числе во время его учёбы в университете, мешала Блоку стать самостоятельным. Кроме того, Александра Андреевна страдала тяжёлыми нервными расстройствами, включая эпилепсию с припадками. Есть мнение, что склонность к депрессии Блок унаследовал от матери. В 1900 году А. Блок признавался: «…Мы с мамой частенько находимся по отношению к земному в меланхолическом состоянии…».

Расставаясь с матерью, Блок постоянно ей пишет. Два тома переписки свидетельствуют об их неизменной нежности и постоянной тревоге друг за друга.

После женитьбы Блока на Любови Менделеевой отношения в треугольнике (Блок — мать — жена) обострились. Мать ревновала сына к невестке и вела с ней «глухую войну», что очень переживал Блок, ведь он любил их обеих.

В 1906 годы молодая семья Блоков решила отделиться и жить отдельно от матери. Одной из причин стали нелады между матерью и женой поэта. Они подыскали скромное жилье на Лахтинской улице, неподалеку от Введенской гимназии. Это была небольшая трехкомнатная квартира на 5 этаже, с окнами выходящими в колодец двора. Любовь Дмитриевна всеми силами старалась навести здесь уют и порядок. Александра Андреевна восприняла уход сына трагически, но он ее всячески успокаивал и уверял в своей неизменной любви:
«Мама, я сейчас возвратился домой и захотел тебе написать, потому что когда мы встречаемся, большей частью не говорится ни одного слова, а все только разговоры или споры... Это заставляет меня наружно многое пропускать; при этом мне кажется, что ты на меня смотришь вопросительно – очень часто. Я хочу, чтобы ты всегда определенно знала, что я ни минуты не перестаю тебя любить по-настоящему. Также, не знаю, по-настоящему ли, но наверно, я люблю Францика и тетю. Относительно Любы я наверно знаю, что она тебя любит, она об этом говорит мне иногда просто. Я хочу, чтобы эти простые истины всегда сохранялись и подразумевались, иначе – ненужное будет мешать.
Кроме того, я теперь окончательно чувствую, что, когда начинаются родственники всех остальных калибров, а также всякие знакомые… то душа всех их выбрасывает из себя органически… Все они не только не могут, но и не смеют знать, кто я. Все они так же призрачны, как городовые, которые внимательно смотрят за идущим…»

Через 2 дня он написал стихотворение "Сын и мать":

Сын осеняется крестом.
Сын покидает отчий дом.
В песнях матери оставленной
Золотая радость есть:
Только б он пришел прославленный,
Только б радость перенесть!...

Вот он, сын мой, в светлом облаке,
В шлеме утренней зари!
Сыплет он стрелами колкими
В чернолесья, в пустыри!..
Веет ветер очистительный
От небесной синевы.
Сын бросает меч губительный,
Шлем снимает с головы.
Точит грудь его пронзенная
Кровь и горние хвалы:
Здравствуй, даль, освобожденная
От ночной туманной мглы!...

Сын не забыл родную мать:
Сын воротился умирать.

Мать играла настолько важную роль в жизни Блока, что о ее личности необходимо рассказать более подробно. В отношениях с окружающими у нее был нелегкий характер - властный, деспотический, нетерпимый в другим мнениям. Своих собеседников она поражала "страстностью в отстаивании своих взглядов, полной непримиримостью и неожиданностью аргументации". Она была полна презрения к мещанскому буржуазному благополучию, но в то же время многих шокировала своим презрительным отношениям к прислуге и к крестьянам. Была прекрасной хозяйкой, в доме у нее царил отменный порядок и все блистало чистотой, однако с большим трудом выполняла обязанности гостеприимной жены генерала, когда нужно было принять сослуживцев Франца Феликсовича.

Но сына она обожала, превозносила, он был абсолютным центром ее жизни. И хотя с годами ее ревность, раздражительность, нервозность лишь возрастали; но она уже стала неотрывной частью жизни сына, она принадлежала ему – и его любовь к ней не иссякала. Она мечтала, чтобы он был счастлив, беззаботен, окружен влюбленными женщинами, чтобы жена, Люба, всегда была рядом с ним. Но чаще видела его печальным, расстроенным, раздражительным, а впоследствии – растерянным, утратившим надежду, склонным к пьянству.

Жить вдали от матери Блоку было трудно, и в последние годы он опять с ней воссоединился и стал жить в одном доме - правда на разных этажах. Он с женой- на четвертом, она с мужем - на втором. А в последний год его жизни они опять съехались в одной квартире.

***
После разрыва с Белым мир для Блока разделился на две неравные части: к первой из них, громадной, он испытывал полнейшее безразличие; вторую же, ограниченную и избранную, считал своей, не мог без нее обойтись, ею были поглощены все его помыслы, ей он принадлежал безраздельно и жил в вечном страхе за нее. Это относится и к некоторым местностям: Шахматово и Петербург были ему необходимы; иногда ему казалось, что они принадлежали ему одному. Не то чтобы он утратил интерес к жизни, к тому, что творилось в мире. Но его «близкие», будь то люди или местности, составляли его сущность, его «внутренний жар» – в том смысле, который придавал этому выражению Розанов. Это прежде всего его жена и мать, затем немногие друзья, которым он оставался верен до самой смерти.

Закончив университет, Блок пишет критические статьи для разных журналов и участвует в работе над академическим словарем русского литературного языка.

***
9 января 1905 года началась революция. С Японией был подписан мирный договор, унизительный для России. Измученный нищенской жизнью народ восстал. В воспаленном петербургском воздухе прозвучали пушечные залпы. В холодных и мрачных казармах лейб-гвардии Гренадерского полка, где на квартире у отчима жил Блок, ждали солдаты, готовые по первому приказу стрелять по мятежной толпе. Недавняя жизнь, мирная и привольная, уже казалась театральной декорацией, которую может смести легкое дуновение ветерка.

Блок мечется по улицам, слушает, о чем говорят люди, и внезапно осознает, что существует иная жизнь, жизнь народа, бурная, суровая, значительная, ничем не похожая на ту, что он знал до сих пор: возможно, это и есть подлинная жизнь. Сознание прояснилось; многое вдруг открылось ему. Выбор сделан: отныне либерализму, сторонникам золотой середины, звучной и пустой болтовне политиканов, требующих конституции по английскому образцу, он предпочитает непримиримую борьбу, которую ведет голодный народ.

Царизм доживал последние годы. Это осознавала вся интеллигенция: но выбор пути, по которому пойдет неизбежная революция, уже расколол ее надвое. У Блока нет сомнений в том, что народ освободится сам, – ему не нужна ни помощь болтливых политиков, ни умеренная, консервативная буржуазия с ее вечной оглядкой на европейское общественное мнение и страхом перед кровопролитием.

Блок говорит все меньше, а когда говорит, то едва разжимает губы. Сидя в глубоком кресле в своем длинном и узком кабинете, он занимается, курит, подолгу глядит в окно. В соседней комнате Любовь Дмитриевна, как и он, готовится к последним экзаменам. Именно в это время у нее впервые появляется желание стать актрисой: она внушает Блоку мысль писать для театра, но пройдет больше года, прежде чем осуществится это намерение.

Смолк его смех, улыбка стала серьезной, вокруг голубых с прозеленью глаз залегли тени. Пристальный взгляд неподвижен. Он выглядит оцепеневшим: те, кто его недолюбливает, говорят, что он словно деревянный. В редких движениях нет никакой живости. На нем просторная, черного сукна блуза без пояса, с широким белым воротником. Одежда без единой складки. Волосы утратили золотистый блеск, румянец поблек. В нем росло беспокойство, поднималась волна ненависти ко всякого рода болтовне, публичности, пустым сварам между злободневными литературными журналами. В одиночестве он бродит по островам, вдоль набережных, полных заводского шума; ему нравится сидеть в кабаках, бок о бок с простым людом, среди поющих, пьющих, плачущих женщин. По вечерам он блуждает по улицам Васильевского острова, которые никуда не ведут: за Смоленским кладбищем, где похоронены Бекетовы – его дед и бабушка, – начинается море, над ним пламенеет багровый закат. Вспоминая эти годы, он напишет:

«Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева…»[37]

Брюсов, Москва, «аргонавты» ушли в прошлое. И не к прежним ли его товарищам – к Сергею Соловьеву, а возможно, и к Белому – обращены эти строки:

 
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей?

«Ночная Фиалка»
Но расплодились салоны, редакционные кабинеты, журналы. Блок не мог жить в столице словно на необитаемом острове: ему приходилось встречаться, знакомиться с людьми.

Дмитрий Мережковский и его жена Зинаида Гиппиус были в начале века центром притяжения петербургской элиты. Подобно Брюсову, они окружены поклонниками, но в отличие от него к ним тянулись «мыслители», а не «творцы». Скорее, чем стих Рембо или необычная рифма, их могла тронуть глубокая, самобытная мысль. Они обращались к «мудрецам». К ним стекались философы, подобные Розанову (русский Леон Блуа), религиозные писатели, романисты, поэты, деятели прошлой и будущей революции, заговорщики – ничто не оставляло их равнодушными.

Они были больше, чем супружеской четой: организацией, чуть ли не партией. Он – предтеча великого обновления русской литературы – уже в 1890 году предвидел грядущие потрясения поэтической формы и мысли:

 Слишком ранние предтечи
Слишком медленной весны.

 «Дети ночи»
Она – умнейшая женщина своего времени, утонченная, красивая, элегантная, со странными зелеными глазами и роскошными рыжими волосами, разодетая в меха и кружева, талантливый поэт, автор романов и эссе, критик; весьма пристрастная чаровница, любительница идейных схваток – умела привлечь к себе тех, кто ей нравился, и оттолкнуть всех, кто ее не признавал.

Блок не сразу был допущен в этот круг, где рождались статьи Мережковского, ставшие эпохой в русской критике, где Зинаида Гиппиус, обожавшая все новое, искала не столько юные таланты, сколько верных поклонников. Он заходил к ним нечасто, ни о чем не просил – ни в ком не нуждался. И если вплоть до 1918 года, когда они стали врагами, отношение Мережковских к Блоку почти не менялось, с ним все обстояло иначе. Как и у многих других, эти примечательные люди вызывали у него целую гамму разнообразных и противоречивых чувств. Иногда он их почти ненавидел, полагая, что они незаметно пытаются сделать его своей собственностью, давить на него. А иногда ему чуть ли не хотелось целовать Мережковскому руки. У Гиппиус и Мережковского хватало недостатков, даже слабостей, и все же оба они были ему под стать: все трое многое могли дать друг другу.

Зимой 1905–1906 года Блок встретил еще трех человек, оставивших в его жизни неизгладимый след: Ремизова, с которым очень подружился, поэта Сологуба и Вячеслава Иванова – мыслителя, эрудита, поэта, будущего теоретика русского символизма.
Друг Блока и Андрея Белого, ценитель искусства и музыки, Иванов с его редким умом и силой мысли наложил на эти годы неизгладимый отпечаток. Он изучал за границей историю и философию, потом вернулся в Россию. И, хотя он был старше Блока и Белого, в истории он остался скорее их современником, чем современником Мережковского. К символизму он пришел своим собственным путем, не через французский символизм, как Брюсов, и не через творчество Соловьева, как это было у Блока. Его путь берет свое начало в античности. Для него символизм также призван был раскрывать сущность вещей в искусстве, но здесь его воззрения отличались от взглядов Белого. По Иванову, художник не преображает действительность, превращая явление в образ, а образ – в символ, тем самым преобразуя по своей воле поверхность вещей; он лишь открывает и провозглашает тайную волю всех сущностей, совлекая завесу с символов, содержащихся в самой действительности. A realibus ad realiora, от истины и с помощью истины видимой к скрытой, но тем более реальной истине тех же самых вещей, – таким видится Иванову назначение символизма и в то же время – древний путь создания мифов.

«Символика – система символов; символизм – искусство, основанное на символах. Оно вполне утверждает свой принцип, когда разоблачает сознанию вещи как символы, а символы как мифы. Раскрывая в вещах окружающей действительности символы, т. е. знамения иной действительности, оно представляет ее знаменательной. Другими словами, оно позволяет осознать связь и смысл существующего не только в сфере земного эмпирического сознания, но и в сферах иных. Так, истинное символическое искусство прикасается к области религии, поскольку религия есть прежде всего чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни»[38].

Таким образом, выводя из символизма мысль о религиозном значении искусства, развивая и углубляя свои идеи, Вячеслав Иванов породил горячие и принципиальные споры внутри самого символизма, его единства, вечно нарушаемого философскими, художественными и религиозными разногласиями. Но у него были все основания утверждать, что символизм осуществил на русской почве вполне самостоятельный виток своего развития: именно в России символизм осознал себя не только как литературную школу, но прежде всего как направление, заложившее основы совершенно особого мировидения. «Малларме хочет только, чтобы наша мысль, описав широкие круги, опустилась как раз в намеченную им одну точку. Для нас символизм есть, напротив, энергия, высвобождающая из граней данного, придающая душе движение развертывающейся спирали»[39].

Наконец, обращаясь к прошлому, Иванов высказал бесспорную истину, с которой безоговорочно согласится будущий историк русской литературы XX века: «Ближайшее изучение нашей символической школы покажет впоследствии, как поверхностно было это [западное] влияние, как было юношески непродуманно и, по существу, мало плодотворно заимствование и подражание, и как глубоко уходит корнями в родную почву все подлинное и жизнеспособное в отечественной поэзии последних полутора десятилетий»[40].

Сологуб, замечательный поэт, был одним из тех талантов, чье развитие сокрыто ото всех. Однажды они являются в литературу уже сложившимися и умудренными поэтами. Все их творчество несет на себе отпечаток зрелости. Вдали от шума, от борьбы партий, школ, тщеславий живут они своей таинственной жизнью, замкнутой, скрытной; их называют брюзгами, несносными, противными. Настоящая слава приходит к ним через много лет после их смерти. С первой же встречи они с Блоком прониклись друг к другу симпатией и между ними установилось взаимопонимание. Иванов – это пиршество ума; Сологуб – чистая поэзия.

Помимо редкого дарования Блока привлекала в Ремизове та заразительная душевная теплота, та бескорыстная искренняя дружба, которой тот его одаривал. Никаких пылких излияний – этого Блок терпеть не мог, – но постоянная, прочная привязанность.
***
Взрослый Блок проявлял о матери неустанную заботу: дарил подарки, беспокоился о её здоровье и душевном состоянии. Поэт посвящал матери стихотворения, среди которых «Моей матери» (1898 г.) и «Сын и мать» (1906 г.).

Главное место в его сердце занимали жена и мать. С матерью его связывало неповторимое согласие и душевная близость.