Тыквы

Каждый год, в день высокого солнца, жители дома № 3, по улице Юных Энтузиастов, собирались у Пал Палыча для переизбрания старшего по подъезду. Подъезд в доме был один. Впрочем, и сам дом № 3 одиноко торчал посреди пустыря. Куда делись дома №№ 1 и 2, никто знать не знал.
Жильцов было четверо: глухонемой скинхед Пантограф, отставник Генрих, матушка Елизавета и философ Пал Палыч. Все знали, что опять выберут Палыча, но каждый раз бились насмерть, потому что в преференциях значилось освобождение от мытья подъезда и единоличная ответственность за общедомовые USB-модем и роутер.
К дню выборов готовились серьёзно. Пантограф чернил редкие "щёточки", выбривал виски, утюжил френч и повязку. Оклеивал забор листовками, на старославянском, о происках сионистов. Глухонемота на него напала после того, как он упал с трамвая, скручивая "рога". Упал на рельсы, а проходящий встречный трамвай отхватил ему правую руку. Научился зиговать левой и складно писать. Особенно длинные поэмы о богатырях дохристианской Руси. 
Генрих начищал ордена и медали. Он везде участвовал. И Сайгон, и Пномпень штурмовал, и гастроном № 9 во времена сухого закона. Так и ходил с тех пор - с ввинченной в лоб кокардой. И ел только с ножа, и только тушёнку. Ходил строем, и даже спал, не снимая кирзовых сапог. И во сне пердел так, что пролетающие мимо кукушки падали замертво.
Матушка Елизавета доставала припасённое на похороны: костюм балтийской камбалы. Елизавета - имя данное при посвящении в тайный орден, а в миру  - секретарь коммунистической организации "Рыбоконсервного завода № 1" Удодова В.А. Оттуда, собственно, и камбала, ведь из красного уголка завода скоммуниздить было больше нечего.  Все это знали, но делали вид, что не знают. Потому, как у матушки имелось огромное бронзовое распятие,  которое она, во гневе - за веру, царя и отечество, могла засунуть кому угодно и куда угодно.
Пал Палыч облачался в амуницию куклуксклановца. Во-первых, на пошив извёл целый комплект постельного белья и все запасы мулине Пантографа, и вышло красиво. Во-вторых, это оригинально. В-третьих, колпак скрывал сопливую пассионарность. А негров он любил. Хотя, негры отродясь в этих местах не водились. Впрочем, и европеоидов-то особо не наблюдалось. Только серые кошки плодились в бесхозной иномарке, что стояла на кирпичах во дворе, да в ручей заплывала удивлённая щука: "Как я попала в эти ****я?"
Когда-то на этой иномарке сюда приехал Пал Палыч, будучи в должности участкового. Обошёл придомовую территорию, на предмет обнаружения остатков жертвоприношений; поговорил с щукой, что как всегда заплыла в ручей, попутав стороны света, и впал в частичную амнезию.  Всё, что было до августа 1991 помнил, а что после - хоть убей.
Матушка Елизавета с Генрихом хотели сжечь приблудного мента тем же днём, на заднем дворе, но Пантограф был против, ибо расписывать преферанс на четверых всяк веселее. 
В день выборов накрывался стол: фаршированная тыквой щука, тыквенная настойка, и тыквенные цукаты. Просто всё, что когда-либо появлялось на улице Юных Энтузиастов, превращалось в тыквы. Даже Баркашов. Из тыквы жители № 3 делали бумагу, еду, деньги, дрова, ватные палочки, табак, ЛСД и маракасы. 
Первым тянул руку орденоносный Генрих, предлагал выпить за ВВС, его перебивал мычащий Пантограф, который сомневался в принадлежности Генриха к парашютам. Генрих парировал, напоминая, что именно он сделал только одну ошибку во всероссийском диктанте, а не "всякие сухопутные нацисты".
Тем временем, матушка, в тесной камбале, уже семенила за распятьем. Пал Палыч, в дырку для рта, бубнил о крахе всея гегельянства, и кутался в пододеяльник, чуя скорую кульминацию вступительной части.
"Вы, Пантограф, хам и неуч!" - кричал Генрих, ослепляя оппонента начищенной кокардой.
Пантограф берёг левую руку, так как дописывал по ночам поэму "Нео-Русь и гоголь-моголь", потому пинал Генриха пудовыми берцами.
Палыч натягивал колпак поглубже, перекрикивая буйный электорат, и вещал о великодушии дворянства, великих царских мануфактурах, скотстве диссидентов, хитрости Горчакова и надёжности вкладов в Сбер. Тогда все трое дубасили Пал Палыча, обзывая недобитышем, и матушка, наконец, использовала распятие по назначению. Собрание успокаивалось. Традиции!
И тут щука вставала с блюда, вытаскивала из себя тыкву, поправляла корону, Пантограф отдавал ей свои костыли, и щука уходила к ручью, до следующих выборов. У Пантографа были все ноги, но он любил гулять на костылях вокруг дома, когда печалился о потерянных контратеноре и пропуске в трамвайное депо.
Наконец, наступало время чествования Пал Палыча. Поздравления с должностью, тост за единение всех конфессий и ОПГ против апокалипсиса.
И тогда Пал Палыч раздавал Wi-Fi. Совместное фото для шортс ВКонтакте: обнявшиеся Палыч в наволочке, Генрих с кокардой, Пантограф с "щёточками" и одухотворённая камбала. "Три-четыре" - командовал Пал Палыч, и компания хором пела чудесные спиричуэлсы, типа "Мы вместе, мы сила...". В припеве, из-за колпака Палыча, выскакивал Пантограф, выразительно крутил глазами и вытягивал зычное: "Мму-у...".
А потом наступала полночь, и жильцы дома превращались в тыквы. И серые кошки всякий раз мечтали, чтоб с рассветом всё не началось сначала.