Старая фотография

Можно ли сожалеть о чужих ошибках, совершенных в далеком прошлом теми, кого ты не знал и не видел в глаза? С таким вопросом, кружащим заведенным пропеллером в голове, я сидел в залитом солнечным светом кабинете, уставившись в белоснежные листы блокнота и дожидался когда тот растворится среди залежей документов, памятником возвышавшихся на столе и бесконечных звонков от важных птиц, угнездившихся в городской администрации, нарочито вежливым голосом предлагающих поучаствовать в очередном лишенным всякого смысла сборище.

Но вопрос, родившийся слишком много лет назад и вновь проснувшийся сегодня ранним утром по пути на работу, категорически отказывался засыпать, просто уйдя в безмолвную тень. Стальной цепью он неразрывно связан с весьма мрачной и трагической страницей прошлого моей семьи, воспоминания о которой то и дело всплывали перед глазами в не самые подходящие моменты, если такие и существуют. Как сейчас, когда я решил разобраться со всеми бумагами перед предстоящими выходными. Это произошло в далекой юности. Мне тогда было двадцать или около того. Однажды осенью, ноги привели меня из университета на вокзал. Купив билет у сонного кассира, я уселся в душный прокуренный вагон электрички. Я уехал в деревню, в старый заброшенный дедовский дом. Почему? Решил побыть один? Внезапно проснулась импульсивная тяга к безрассудным путешествиям? Нет. Но тогда я просто устал возвращаться домой, который из-за бесконечной череды непрекращавшегося запоя матери, старательно губившей остатки своего потускневшего от водки разума, превратился в настоящий притон, переполненный незнакомыми пропитыми лицами ее верных собутыльников. Но я не винил ее. Причина ее рьяного стремления утопить себя в бездонном океане алкогольного морока была мне хорошо ясна. Ведь отца к тому времени уже с нами не было. Запертый в стенах психиатрической больницы и задавленный въевшимся под кожу призраком вины, он покончил с собой.

Со станции до деревни, раскинувшейся маленькой точкой среди живописных холмов, я добирался на случайных попутках. Дом нашел не сразу. Ведь отец мне ничего не рассказывал о том, где он родился и рос. Об этом я узнал от матери. И поэтому мне пришлось расспрашивать тамошних старушек, чьи древние морщины, казалось, еще помнили татаро-монгольское нашествие.  Сверкая радостными улыбками, вызванными моим присутствием, растопившим их многовековое одиночество, они не только указали, где стоял дедовский дом, но и охотно делились своими далекими воспоминаниями, которые мне, уставшему с дороги, приходилось с вежливым видом выслушивать. Помню, из высоких зарослей на меня уставились безжизненные глазницы давно заколоченных ставень покосившегося дома. Мурашки осатанелой стаей пробежали по спине, предупреждая, что мне суждено отыскать то, чего я вовсе не искал, словно судьба сама вела меня за руку к этой двери. Конечно же, ключей у меня, добросовестного и законопослушного молодого человека, не оказалось и поэтому, как отъявленный грабитель, я вынужден был выломать замок. Отчетливо помню, как едва переступив порог, в нос ударил стойкий, затхлый запах, словно в тот момент сам дом, томившийся в нескончаемом ожидании возвращения хозяина, наконец-то с глубочайшим облегчением выдохнул на меня этот дух многолетнего запустения. В этих стенах притаилось много тайн, подумал тогда я, войдя внутрь, где время замерло среди уродливых трещин облезлой штукатурки, силуэтов облупившейся мебели и корешков обшарпанных книг, погребенных под толстым слоем пыли.

И первые дни я провел в неустанных трудах. Вычистил дом от пыли, паутины и ненужного хлама. Затупившейся косой, с горем пополам, выкосил траву во дворе. Вооружившись найденными в кладовке старыми инструментами, я принялся выправлять покосившийся сарай, подтягивая доски, возвращая ему прежний облик. Так я и развлекал себя, шаг за шагом воскрешая это брошенное всеми место. Наткнувшись на старые удочки, я принялся ходить на рыбалку к небольшому озерцу, раскинувшемуся посреди пожелтевшего леса, словно бриллиант в золотой оправе. Вечерами же, оседлав проржавевший велосипед, который годами бесхозно простаивал в том самом сарае, я колесил по узким деревенским улочкам вслушиваясь в нависшую тишину, изредка нарушаемую скрипом колес.

Но однажды вечером, вернувшись с очередной прогулки я бросил свой взгляд на книжную полку. И раскрыл первую попавшуюся книжку. Лежалый аромат, доносившийся с пожелтевших страниц, испещренных рябящими в тусклом свете свечи буквами, навевал на меня непонятную тоску, словно когда-то я был непосредственным героем этого повествования, но чья-то безжалостная рука перечеркнула мою сюжетную линию, предав забвению. Но внезапно из книжки выпала пожелтевшая фотография, обугленная по краям, словно кто-то хотел умертвить память, но в последний момент передумал. С нее на меня пристально смотрели двое улыбающихся молодых людей. Застывшая улыбка одного из парней, казалось, была искажена тенью, очевидно скрывавшая не высказанную историю, переполненную болью. А в лице другого я неожиданно увидел… самого себя. Человек был похож на меня, как две капли воды. Те же острые черты, тот же буравящий взгляд - будто передо мной резко распахнулись невидимые человеческому глазу врата, ведущие в иной мир, за которыми кто-то коварно усмехаясь решил показать моего неродившегося близнеца. Выронив фотографию, я резко отшатнулся тяжело дыша, словно увидел настоящего призрака, вырвавшегося из моих далеких детских кошмаров. И я навсегда запомнил тот парализующий и леденящий душу страх, разлившийся ручьем вдоль позвоночника. Это дед, инстинктивно подумал я, взяв себя в руки. И хотя мне ни разу не доводилось видеть его воочию, да и в семейном альбоме к тому же не имелось ни одной фотографии с ним, но в тот момент я был просто убежден, что со снимка на меня смотрел именно он. А как еще это можно было объяснить? Наваждением? Безумием, передавшимся от отца? Да, отец… Он никогда не рассказывал мне ни про деда, ни про бабушку, словно их никогда не существовало в его жизни. Однажды, когда я все-таки отважился затронуть эту тему мимоходом в разговоре с ним, он лишь молча шарахнулся от меня, будто пронзенный электрическим разрядом. Но увидев, как в его глазах полыхнуло невыразимое отчаяние, спрятавшееся за пеленой подступающих слез, я не стал наседать и в недоумении замолчал. Вот только отец тем вечером домой не вернулся. Его не было целую неделю. Тогда меня неимоверно раздражало внешнее отсутствие тревоги у матери, которая своими обессиленными вздохами, будто бы молчаливо одобряла внезапный загул отца. Конечно же, она переживала. Ведь в отличие от меня, ей была хорошо известна причина этому странному поведению. Возвращаясь на третий день со школы, я неожиданно встретил отца. Сгорбившийся, заросший щетиной, с взлохмаченными волосами и затуманенным взглядом, сверлившим пустоту, он сидел у гаража, сжимая трясущейся рукой очередной стакан водки. Мне стало невыносимо жаль его, в одиночестве приносившего себя в жертву на алтарь пустого дна бутылки. Испуганными глазами, словно перед ним стоял оживший мертвец, покинувший свой наглухо замурованный склеп, он уставился на меня, когда я подошел к нему.

- Прости…меня…прости… - сквозь бежавшие ручьем слезы лихорадочно лепетал отец, внезапно рухнув на колени.

Тогда, завороженно смотря на фотографию деда, улыбка которого в приглушенном свете отражалась ядовитой насмешкой судьбы, я неожиданно осознал, что он извинялся не передо мной, а перед ним. Но за что именно? По настоятельной просьбе матери, я окончательно прекратил расспрашивать отца о дедушке, замечая в нем вспарывавшую сами внутренности боль, могильной тенью мелькавшей на его лице при одном лишь упоминании родного имени. Но с годами отцу становилось только хуже, словно кто-то вложил в его голову раскаленные угли, медленно пожиравшие тлеющий разум, оставляя лишь пепел небрежно спутавшихся воспоминаний и размывая контуры реальности перед ним. Не сходившая с лица доброжелательная улыбка, неожиданно сменилась раздражительностью, сотрясавшей комнаты громовыми раскатами при каждом удобном случае. Постепенно из радушного человека, чья общительность и открытость, казавшиеся чрезмерными и порой тяготившими окружающих, отец превращался в замкнутую и скрытную бледную тень себя прежнего, которая предпочитала все свободное после работы время проводить заперевшись в своем кабинете. Огонь, когда-то полыхавший жизнелюбием в его глазах, сменился зияющим опустошением, словно из него выкачали саму душу. И пропасть между нами все ширилась и ширилась. Чем взрослее я становился, тем все дальше отдалялся от меня отец, как от назойливого прохожего, неожиданно омрачившего его безмятежную прогулку по зеленеющему парку своим отвратительным желанием познакомиться. А я же разрывался от обиды, не понимая в чем была моя вина. Но я догадывался, что с дедом произошло нечто ужасное, к чему отец был непосредственно причастен. И все чаще я просыпался среди ночи, разбуженный его тихим плачем у приоткрытой двери моей комнаты. Прости меня, неустанно шептал он, захлебываясь слезами. А я лишь молчал. И не старался его понять. Дни, между тем текли. Отец, давно вцепившийся в бутылку горькой, как утопающий в спасательный круг, все чаще глядя на меня своим отсутствующим взглядом, называл дедовским именем, словно силясь вернуть безвозвратно ускользнувшее прошлое.

- Папка, помнишь, ты вчера обещал научить меня из ружья стрелять? Помнишь, как говорил, что возьмешь меня с собой на охоту? - однажды, по-детски улыбаясь выдал он, смотря на меня, когда зашел на кухню.

Помню, как мать, не проронив ни слова, лишь тихо разрыдалась, ухватившись за плиту. Она часто рыдала. Особенно после того, когда с профессиональным хладнокровием, лишенным какого-либо сочувствия, врачи вынесли отцу беспощадный приговор, окончательно расколовший вдребезги наш прежний мир: параноидальная шизофрения. И когда отца поместили на лечение в психиатрическую клинику, мать сама, пытаясь заглушить неторопливо разъедающую боль, принялась с исключительным усердием прикладываться к спиртному. Тогда я еще не понимал, почему она без объяснений строго запретила мне навещать отца, тоска по которому разрасталась во мне с каждым днем. И от этого злился на нее еще сильнее, не осознавая, что всякое мое резко произнесенное слово, всякий негодующий взгляд, отражались громовыми раскатами в ее кровоточащем сердце. А потом… Одним пасмурным утром, внезапно зазвонивший телефон, бесцеремонно разорвал повисшую в квартире гробовую тишину. И безучастный голос, студящим жилы тоном, словно пронизывающая февральская метель сообщил, что отца больше нет. Повесился в туалете. И наступила кромешная тьма…

Из обрушившейся лавиной воспоминаний меня тогда вытянул неожиданно раздавшийся стук в дверь. На крыльце стоял скрючившийся старик, державший в дрожавших руках клюку, который в ту же секунду в страхе шарахнулся от меня, словно от гадюки, выползшей из кустов.

- Лука… и правда ты… - сдавленно прошептал он, держась за сердце и называя меня именем деда.

И по сей день не пойму, что мной тогда двигало. Казавшаяся беспросветной скука, словно застывшая окаменелостью между бревен того дома? Или же не знавшее пределов скверное чувство юмора, которое в юношескую пору было настолько отвратительным, что казалось я был способен высмеять даже покойника на его собственных похоронах? А может быть и то, и другое? Не знаю. Но я все же отважился подыграть этому старику. И внимательно приглядевшись к его сморщенному лицу, я вдруг с удивлением различил в нем черты того улыбавшегося парня, стоявшего рядом с моим дедом на пожелтевшей фотографии.

- О, давненько не виделись. - нарочито серьезным тоном произнес я, едва сдерживая подступавший смех.
- Как же так? - в изумлении прошептал старик.
- Да вот, отгул взял. Решил старого друга повидать.

Оглушенный моим откровенным издевательством и раскрыв рот, он неожиданно попятился назад и чуть не упал с крыльца. А потом молча сел на ступеньку и обхватил руками голову. Старик и впрямь поверил, подумал я, в злорадстве упиваясь собственной выходкой и уже представляя, как восторженные зрители рукоплещут мне, блистающему на сцене драматического театра.

- Лука…прости меня… - тяжело вздохнув, тихо выдавил он.

И тут меня прожгло неуемное любопытство: почему он и отец рассыпались в искренних извинениях перед дедом, чье ясное отражение они видели в моем лице.

- За что прощать-то? - спросил я, присаживаясь рядом.

И в тот момент настал мой черед в растерянности опешить. С отвисшей в потрясении челюстью, не смея перебить или прервать, я принялся выслушивать застрявший в памяти на годы долгий монолог того, погрузившегося в свои далекие воспоминания старика, который говорил вовсе не мне, а тому воскресшему в моем лице мертвецу.

- Как за что? Я ведь убийца… Тогда зимой… На охоте… Это же я выстрелил в тебя… А не сын твой, Гришка. Я… Я убил тебя… Спросишь за что? - он на мгновение замешкался, словно подбирая слова, ускользающие от трясущейся челюсти, а затем продолжил эту исповедь сдавленным голосом: Машка, жена твоя… Мы любили друг друга. У тебя за спиной... Мы с ней еще с десятого класса встречаться начали. А потом ты, друг мой… с детства… вклинился между нами… Да, погоревал, пострадал. Но тогда, показалось, мол дружба-то важнее. Наступил себе на горло… Но…Ваша свадьба… Даже она не смогла затушить нашу страсть. Помнишь, как вы в первый раз поссорились? Так вот той же ночью она прибежала ко мне, вся взлохмаченная, с синяком под глазом. Сказала, мол разругалась в пух и прах с тобой, и ты ей, как следует приложил. Говорила, мол к соседу ее приревновал. Помню, как сердце рвалось, когда она у меня на груди прорыдала полночи. Знаешь… я ведь тогда готов был и правда тебя убить. В ту же ночь. Да только она остановила, дурака.  Кричала, мол не бери греха на душу. А я уже тогда согрешил, представив как ножом тебя того…

Не знаю, может она меня так остановить пыталась, да только той ночью между нами вновь вспыхнул огонь. Койку до утра шатали. - горько рассмеялся старик, очевидно окунувшись в нахлынувшие воспоминания, но тут же осекся. - Прости, Лука… Нельзя так… Ты же, когда на следующее утро вихрем носился по всей деревне, ища ее, даже ко мне не зашел. Всех обошел: соседей, родителей и подруг ее. А ко мне не заглянул. Доверял. Другом считал. Думал, что я на подлость не способен. Да вот только я последней падалью оказался. Куда не посмотри, со всех сторон Иуда я. Мы тогда с ней часто виделись. Тебе говорила, мол в магазин пошла, а сама ко мне сворачивала. Лапшу на уши вешала тебе, мол на работе задержали, а сама ко мне бежала. Однажды, так и вовсе с решительным огнем в глазах выпалила, мол тебя бросит и ко мне уйдет. Эх, - тяжело вздохнул старик, по лицу которого пробежала тень искреннего разочарования, - да только зря она мне этот яд в уши лила. Ослеп я тогда окончательно от этой любви. Ночами спать перестал - ее ждал. А потом наши встречи прекратились. И наступило безмолвное ожидание. Внезапное. Долгое. Томительное. И острое, как нож под сердцем. Однажды я неожиданно увидел вас. Она была беременна. Вы были счастливы. Помню, в тот момент земля ушла из-под ног. И твоя улыбка… как удар молнии в дерево, когда сказал, что у вас Гришка родился. А я все продолжал ждать ее. Годы шли, а я все ждал. Дурак… Ты тогда частенько смеялся надо мной, спрашивая, мол долго еще бобылем неженатым собираюсь оставаться. 

Выть хотелось. От зависти сгорал, когда видел, как она улыбалась тебе, как смотрела на тебя. Тогда и с водкой крепко подружился. А ты все из запоев меня вытаскивал. На работе перед начальством меня выгораживал. А знал бы, что я за человек то, плюнул и ушел. И правильно бы поступил. Тогда же ты меня с Веркой и познакомил, мол мне женская забота нужна. А я возьми и женись на ней. Не по любви. Нет. Скорее от злобы и отчаяния. Хотел Машке нервы потрепать. Думал, что она отговаривать будет. Хотел увидеть в ее глазах боль. Но она лишь обрадовалась, словно и не было никогда тех жарких мгновений между нами. Тогда-то я вас обоих и возненавидел всем нутром, словно вы были врагами, растоптавшими меня в пыль.

Старик замолк. На его глазах навернулись слезы, стекавшие по изъеденным морщинами щекам. Помню они были такими крупными, словно в то мгновение в них сосредоточилась вся боль этого мира. Смахнув слезы трясущейся костлявой рукой, он продолжил:

- Вера… Ох, натерпелась же она со мной. Она любила, а я лишь притворялся и весьма паршиво. Но сейчас не об этом. Когда Гришка вырос… Сколько же ему тогда было? Лет пятнадцать, вроде. Вы с Машкой опять разругались. И опять она ко мне вся в синяках прибежала. Мы с ней всю ночь на крылечке просидели. И болтали не переставая до самого рассвета. Хочешь знать о чем говорили? О том, как окаянная судьба, смеясь над нами, заставила жить с теми, к кому сердце не лежит. Знаешь, во мне тогда все закипело. И любовь опять накрыла. И гнев захлестнул с головой. Ничего не соображал. Ну и выпалил, мол убью тебя.  А знаешь, что она ответила? Ничего. Ни слова. Лишь молча кивнула головой, соглашаясь. Мне этого кивка хватило. Хватило, чтобы предать… нет, я тебя уже тогда давно предал. Хватило, чтобы примириться с самой мыслью, что я действительно способен тебя убить. Да и ты, словно сам торопился на тот свет, позвал меня на охоту. И мне не пришлось ломать голову над тем, где и как тебя убить. Решил застрелить на охоте. Думал, выберу удобный момент, да и всажу в тебя дробь. Вот таким вот другом я был, Лука!

Но ты Гришку зачем-то притащил. И ружье еще ему дал, мол к охоте решил приучать. Бедный Гриша… Помнишь, мы втроем тогда на лося пошли? Вы вперед ушли выманивать его, а я держался немного позади вас. Знаешь, ты тогда в манок так протяжно и отчаянно дудел, что показалось, будто не лося зазывал вовсе, а мне команду давал выстрелить в тебя. Гришка, как в сторону рванулся, так я тебя сразу на мушку и взял. - Голос старика надломился. - А дальше все, как в тумане. Помню, лось выскочил между вами. Ты почему-то замешкался. Мы с Гришкой выстрелили одновременно. Помню тот грохот, резко разорвавший тишину нависшую в лесу. Помню, как пороховое облако рассеялось и я увидел тебя, лежавшего рядом с убитым лосем. Еще живой. Даже не кричал, только за живот руками ухватился. А я двинуться с места не решался. Стоял, как вкопанный. Знаешь, только тогда до меня и дошло, что я натворил, словно очнулся после пьянки. Хотел было подбежать, да в ноги упасть. Но услышал, как ты охрипшим голосом ошарашенного сына успокаивал, говоря, мол не винишь его за этот выстрел, и остановился. И во мне, словно бес проснулся. Этими словами он обвинил собственного сына, свою кровинушку, а не тебя, убийцу, со злорадством шептал он мне в ухо. И правда, ты действительно думал, что это его выстрел задел тебя. Не вини себя, шепотом повторял все ты, пока мы тащили тебя до машины. А потом шепот затих…

Он вновь замолчал, сглатывая тяжелый ком в горле, а затем продолжил:

- Только я и Машка знали эту беспощадную правду. Знали чей выстрел оборвал твою жизнь. Но даже она убедила собственного сына в том, что именно он убил родного отца. Эх, бедный Гришка… Поломали мы ему жизнь втроем, согласен? Парень ведь на самом деле думал, что убил тебя, а не лося. И пускай машкин дядька, бывший тогда не последним человеком в МВД все уладил, дело замяли, мол несчастный случай, но Гришку то от вранья нашего не избавили. Знаешь, а я… Тогда я лишь обрадовался этому. Думал, наконец-то свою любовь вернул. Да, вот только ничего не получилось. Где-то через месяц после твоих похорон, Машка с Гришкой к сестре своей уехала в город. А я тут остался.

Знаешь, а я все эти годы без угрызений совести и кошмаров по ночам жил, словно что-то правильное совершил. А тут ты своим появлением, как обухом по темени, огорошил. Воспоминания тут же сдавили нутро клещами, аж дышать нечем стало. Веришь ли, раскаяться захотелось. Душу излить. Выговориться. И он облегченно вздохнул, словно камни, десятилетиями сдавливавшие его грудь рассыпались в прах, а потом добавил: Прощения пришел я просить. Да, вот только по глазам твоим вижу, не простишь меня. Я бы тоже не простил. Но спасибо, что выслушал меня.

И старик наконец-то затих. Молчание повисло в воздухе. А я с ничего не соображавшей головой, пытался тщетно осмыслить все услышанное, но лишь барахтался в испепеляющем костре ненависти, разгоревшимся в груди, вперив в него свой озлобленный взгляд. Ведь истинный виновник сумасшествия моего отца, сидел прямо передо мной. Вот он - рядом. Стоило лишь протянуть руку - сдавить дряхлое горло. Оборвать никчемную жизнь. Отомстить. Но, что толку заделывать пробоину в трюме корабля, когда тот уже на дне? И я молча вернулся в дом, с остервенением захлопнув за собой дверь. И всю ночь, и весь последующий день я только и делал, что сверлил потолок отупевшими глазами, лежа на старенькой продавленной койке. В голове творился сплошной кавардак. Неукротимым вихрем бушевали мысли, сплетаясь в визжащий голосами прошлого клубок и с оглушительным треском разбиваясь о стенки черепа, но тут же соединившись, повторяли вновь свой безумный танец. И лишь вечером ноги сами вышвырнули мою голову на залитые прохладой первых сумерек деревенские улочки. Бесцельно шатаясь бесформенной массой между почерневшими избушками, я вдруг остановился возле одного покосившегося дома, к стене которого небрежно прислонилась крышка гроба. На следующее утро я отправился на рыбалку. И проходя мимо той же избы, я замер, пораженный увиденным: из дверей выносили гроб. В нем я разглядел пергаментное и осунувшиеся лицо того самого старика, умершего судя по всему, в ту же ночь, после произнесенной чистосердечной исповеди. Я лишь криво усмехнулся, наблюдая, как мужики с вычурной почтительностью, казавшейся мне шутовским кривлянием, заталкивали скорбную ношу в кузов обшарпанного ЗИЛа, чтобы отвезти ее на кладбище.

И сейчас по прошествии лет, я думаю о том, искал ли он прощения в тот вечер? Нуждался ли в нем? Но думаю, этому хрычу просто необходимо было выговориться, вывалив весьма печальные воспоминания, невыносимо тяжким грузом висевшие у него на плечах тому, кто бы выслушал, а мой приезд в ту деревушку и совершенно нелепое притворство лишь подарили ему такую возможность. Кто знает? Может я и ошибаюсь. Жива ли еще во мне ненависть к нему? Возможно странно, но она исчезла в тот же миг, когда я увидел его, лежащим в гробу. Напротив, я даже считал его своим сообщником. Ведь мы оба затянули петлю на шее моего отца. И долгое время в глазах окружающих я ощущал себя лишь безвольным отпечатком деда, словно сошедшим в свирепой иронии, с той пожелтевшей фотографии, которая поныне пылится в ящике моего письменного стола. Впрочем, быть может, все мы - не более чем копии друг друга?

Но сейчас, в тишине кабинета, изредка нарушаемой приглушенным ревом машин за окном, я вновь спрашиваю себя: стоит ли терзаться бесконечными сожалениями о совершенных когда-то ошибках? Они совершены. И ничего не исправить. Я не праведный судья ни деду, ни бабке, ни тому старику - мне не дано судить, бесстрастно взвешивая на весах справедливости всю тяжесть их прегрешений. Судьбы их переплелись в той темной истории и схлестнулись в лишающей рассудка пляске, покалечившей души каждого. И думаю, в конечном итоге они не заслужили ничего, кроме жалости. А может…

Но ожившая картина былого, по-прежнему ослеплявшая глаз яркостью своих красок, была безжалостно перечеркнута внезапно раздавшимся телефонным звонком.