Я там был

Я ТАМ БЫЛ...

"А была ли дедовщина в мореходке? Быт ведь, как в армии — казарма, строевые да построения — все предпосылки в наличии. Если коротко, то не было. Вот бы вспомнить какой характерный случай! Вот бы описать его! Чем не тема для очередного рассказа?” — рассуждал я, приглашённый на встречу бывших курсантов-судоводов разных лет выпуска.
Расселись за богатым столом. Мы, 60-летние, — самые молодые из собравшихся. Вспоминали сюжеты из тех лет. Делились случаями, которые происходили в курсантские годы в разных коллективах. Капитаны снисходительно слушали юношеские воспоминания своих однокашников, озвучивали хроники собственных одиссей. Те которые, не состоялись в морской специальности, восторженно вспоминали о первых морских практиках. Застольная суета обрывками фраз прерывала строй повествований:
— Ты чего будешь?
— Белые росы есть?
— Закончилась. Есть Онегин.
— А Ботаника?
— И Ботаникалс нету...
— Жаль, неплохая, скажу я вам, вещь! Кстати, народ, а если кто не знал, Белугу-Ботанику в Краснознаменске разливают!
А я, увлечённый вопросом о дедовщине, выдуманным мною же, вспоминал. “Да, был в самом начале первого курса в нашей роте курсант по фамилии Антонов. Этакий дядечка в возрасте в окружении нас, вчерашних школьников. Он своим командирством (“Что тебе не ясно, родной? Чем ты недоволен, родной? Запомни: Я начальник — ты говно!”) насаждал свой порядок. Месяц не проучился Антонов, первым сам отчислился с нашего курса…

Официанты подносили заказанные блюда, а рядом, слева от меня, заговорил мой большой и старший товарищ, капитан. Его взволнованный голос, одухотворённый и срывающийся на самых острых моментах повествования, указывал на исключительную важность (по мнению докладчика) информации, предлагаемой собранию.
— До Матади вверх по Конго пять часов хода. Это обычно. Но в тот заход мы попали в сезон дождей. Вселенский потоп! Дорогу на Киншасу размыло. Груз рыбы, что мы доставили, не вывезти. Грузовикам не проехать. Стоим в устье, ждём разрешения на заход. Река кипит, несёт свои мутные глинистые воды в океан. Весь сор, вывороченные деревья… Поток сносит целые острова и тут же образует новые в другом месте своего течения. Якорь еле держит, а якорь-цепь, истончённая ржавчиной, временами с жутким скрежетом трёт о корпус. Наконец, команда на заход. С рассветом лоцман на борту. (С ним, правда и к сожалению, ещё целая команда нахлебников.) Полный ход машине, двинулись вверх. Главный двигатель на максимуме, но даёт он от силы узлов одиннадцать. А встречное течение бешеное, в различных местах разное, в стремнинах с бурунами до двенадцати узлов. В тот раз мы поднимались по реке дольше обычного: целый день, всё светлое время. Хуже нет  оказаться морскому капитану в речке! Как там судоводы-речники ходят постоянно? Слава им и почёт! Наконец, уже в сгущающейся темноте, доехали до причала, где нам надлежало швартоваться. А это какая-то железная, вся ржавая башня на порядочном удалении от берега. Кран древний, тоже ржавый, венчал её. Въезд с берега для грузовика узенький. А швартовы к башне крепить нельзя. Лодкой проводник перевозили к береговому палу для швартовных концов. Местная команда, человек 20, вытягивала швартов, чтоб его закрепить там. Специально длинные концы заранее покупали. И вот напротив этого пирса-башни, прям на осевой отдаём левый якорь. Всё на полном ходу! Против течения мал-помалу смещаемся вправо, подтравливаем якорь-цепь. Не сразу, потихоньку вышли на пирс. Прилипли правым бортом, привязались. Достойное испытание самого себя: смогу ли? И всё спасибо Юрию! (Старый капитан упомянул нашего же дорогого однокашника.) Молод, сам невелик, а посылал меня в такие вот ударные рейсы!
Капитан имел в своём запасе множество подобных героических хроник. Щедро и безудержно делился ими с окружающими. Жаль не многих занимали эти истории. В итоге единственный слушатель внимал капитану, при этом всё чаще и чаще опорожняя рюмки…

Новая подача блюд вызывала новое оживление за столом.
— К крабам лучше белое. Вот, например, Шарлемань Гран Крю от Луи Картона. Налить тебе?
— Ну, пару капель… А сколько стоит бутылка?
— От года зависит, какой урожай…
— Да?... Похоже кислятина, у меня изжога от такого. К крабам всё же лучше не белое, а белую. Белые росы есть?!
— Только Онегин… тебе же ответили!
— Эх, знал бы, что тут напряги, канистру Ботаники подогнал бы! Прям с завода, с главного конвейера! Кстати, если кому надо Белугу-Ботанику в канистре, заказывайте!

В какой-то момент вечера разноголосица застольных реплик для меня ушла на второй план. Слово взял Михаил.
— Хотите верьте, хотите нет, а дело было так, — многообещающе начал он. Рассказчик медлил, вероятно что-то вспоминал попутно. Строил в голове свою историю.
Михаил окончил мореходку на три года раньше моего потока. Их первая рота четвертаков капитана третьего ранга Моисеева занимала противоположное крыло на пятом этаже нашего общего общежития номер 5. Ну а мы, по тем временам зелёные перваки, только-только после Тювы, как раз заселились в большие кубари для младшекурсников в нашей общей общаге. Какими глазами полными пиетета мы смотрели на этих, как нам казалось, аксакалов мореходки! Гадали, что от них ждать? Участия, ну или сразу вешаться…

— Отучился я в Системе восемь семестров, — Михаил как бы сделал зарубку на шкале времени. —  Для окончания четвёртого курса оставалось сдать сессию и сходить на практику.

Эх, скольким подобным рассказам старшекурсников внимали мы, будучи карасями! Ведь Система потому и называлась “Системой”, что каждый должен был пройти путь предшественника. Пройти весь набор испытаний “от и до”. Своим чередом и в скрупулёзной точности. Следовательно, каждый такой рассказ заинтересовывал чрезвычайно. Ибо мудрость от старшекурсника являлась предзнаменованием для тебя, новоиспечённого салаги. Устроены так люди: желают знать, что их ждёт и что будет.
Я, сидючи за столом в ресторане, вдруг представил себя тем юным рыцарем одной лычки. Сознание вдруг словно раздвоилось. Явился пытливый софомор (умноглуп, от греческих корней софос и морос), восторженно внимающий каждому слову бывалого сеньора выпускника. А ироничный старикан, весьма критически оценивающий байки товарища пенсионера, он никуда не делся.

Михаил же развивал свой сказ:
— Чтобы попасть на хороший пароход, нужно сдать экзамены досрочно. А к досрочной сдаче допускались те, кто предыдущую сессию сдал без троек. Я учился хорошо, но один трояк у меня вылез. Пришлось пойти на хитрость и состеклофонить подпись декана на своё заявление. Злодейство удалось. Сессию досрочно я сдал. Пошёл с несколькими счастливчиками в Мурманский траловый флот. Там ещё раз мне повезло. Зачислили меня в экипаж МА—0067, БАТМ “Генерал Андрющенко”, в команду добычи. Судно совсем новое, 1983 года постройки. БАТМ находился в перуанской зоне, и мне с экипажем предстояло лететь в Перу, а конкретно в Лиму. Восторгу не было предела!

Представьте себе, уважаемый читатель, я вдруг явственно почувствовал, как загорелись уши моего софомора. “Ах, какой восторг! Ну ты везунчик! В тралфлот да на большой автономный траулер! А БАТМ это который РТМ-С? Типа “Горизонт”? Нашей советской николаевской постройки? Надо же: подделать подпись самого Брандта! Ну ты и рисковый, Миша Михайлов, скажу! Везунчик, одним словом…”
Тут как тут проснулся и старикан, антипод софомора. “Не факт, далеко не факт: если сдать экзамены досрочно, то попадёшь на хороший пароход! Ты, к примеру, — старикан обратился к софомору, — будучи круглым отличником и сдавши все сессии досрочно, будешь на ржавом ПэЭре 1953 года постройки шкрябать от рыбьего жира танки после пропарки для приёмки в них дизельного топлива. Так это и знай... И еще: ни за что не поверю! Ну неужели красотка Натела, секретарь на СВФ, не выдала бы зачётку, чтоб пойти досрочно на экзамен ради благой цели поскорее убыть в море на практику?”

А рассказ Михаила продолжался.
— Перелёт был долгий, 22 часа, с двумя посадками. Садились в аэропорту Шеннон, в Ирландии и затем на Кубе, в Гаване. Интересно было очень! Тем более, в те стародавние времена в самолёте разрешалось курить (курильщиков пересаживали в хвост самолёта) и вместе с напитками пассажирам предлагали алкоголь. Несмотря на такие демократические правила, долетели без приключений и скандалов. Получили багаж и потянулись к ожидавшему автобусу. Вот тут я воочию убедился в превосходстве нашего строя над капитализмом. Перу — страна бедная, и “язвы капитализма” бросились в глаза. Нас окружили дети и предлагали за сигареты или доллар помочь с багажом. Чистильщики обуви забегали вперёд, садились на пути и пытались почистить обувь. Вот такой капитализм. Когда на вопрос: “Откуда вы?” я отвечал: “Из СССР!” Простые люди цокали языками, восклицали “Оооо” и закатывали глаза. Очень горд я был за свою Родину!

Ясные очи моего софомора сочились влагой. “Ват это да! Очертил планету одним штрихом! Везде уважают СССР! А кто не уважает, те боятся! Вот к нам в Копенгагене даже приходил Херлуф Бидструп. Тот самый Бидструп, известный своей остроумной графикой, едко и метко обличающий капитализм. И он поднимался на борт советского судна специально, чтоб дать напутствие нашему плаванию, чтоб дать верные жизненные напутствия нам, советским курсантам!”
Старикан вступил в обсуждение истории Михаила скептическими суждениями. “Мощь Советского союза обернётся полным бессилием даже сохранить существование себя самого. И скажи по чести: где более действенные социальные законы, где более эффективна социальная политика государства? В СССР в годы рассвета или, допустим, в Швеции, или в той же самой Дании? Где больше социализма на деле, а не провозглашённого, книжного, умозрительного? На счёт язв капитализма — вот что. В богатом СССР некоторые недостаточно ответственные молодые люди за жвачку, за джинсы, тем более за доллары тоже оказывали богатеньким интуристам широкий спектр услуг и подчас более интимного характера, чем почистить обувь.”

Ладный рассказ Михаила тёк потоком его воспоминаний.
— На автобусе нас доставили в Кальяо. Тогда это был отдельный городок, сейчас — район Лимы. Наш БАТМ находился на рейде, стоял на якоре. На него нас доставили на ланчах, больших таких мотоботах. При том с эскортом из пеликанов. Их в порту оказалось огромное количество. Только они были серыми, а не белыми, как в зоопарке. Потом был длинный полугодовой рейс со штормами, перегрузами и тяжёлой работой. Ловили ставриду и скумбрию. В прилове часто попадались акулы, рыба-луна и рыба-меч. Мясо у меча вкусное. Кок жарил филе и делал котлеты — разнообразил меню.
Умельцы из костей рыб делали сувениры. К примеру, из головной части меча получались пепельницы. Я тоже добыл себе меча. Очистил его, высушил и, после рейса, отвёз домой. Однако у всего бывает конец, закончилось и наше плавание. После возврашения на рейд в Кальяо нам дали неделю отдыха перед перелётом домой. Вручили местную валюту — соли. Суммы выдали приличные. Когда, расплачиваясь, мы доставали из карманов “котлеты“ банкнот, местные показывали пальцами и называли нас “капиталисто”. К моему удивлению магазинчики в Кальяо имели русские названия и назывались Маяк, Якорь или Наташа с Мариной. Во время просмотра местных телепередач я был здорово удивлён тем, что фильмы, периодически, прерывались рекламой. Мы плевались и матерились. А, как известно, на флоте матом не ругаются, на нём просто разговаривают.

Чтоб читателю было понятно, стол жил своей полнокровной жизнью и во время выступления рассказчика. Кто-то беспрестанно справлялся о наличии Белых рос. Кто-то расхваливал чудесные свойства Ботаники, разливаемой, если еще не знаете, в Краснознаменске. Кто-то вспоминал посиделки в Старине Мюллере. Просто вечно спорящие внутри меня софомор и старикан заслонили своими виртуальными персонами текущую реальность. Первый восторгался диковинками в дальнем порту. Второй предрекал первому, что в этом самом Кальяо ему разрежут карман на джинсах Монтана и незаметно вытащат всю его невиликую наличность. И никого сопереживания от сокубренников, когда софомор будучи сам уже пятаком расскажет им про этот случай, — только смех. “Ой, неужели и я когда-нибудь буду пятикурсником?!” — с одной стороны недоверчиво, с другой со всегдашним восторгом удивлялся софомор. “Куда ты денешься, будешь!” — пророчествовал старикан.

Рассказ моего старшего сотоварища, бывшего сообщежитейца Михаила заканчивался. Какую-то эффектную концовку нам предложит тот?

— И вот я подошёл к сути своего рассказа. В один из дней я с моряками отправился в Лиму на вещевой рынок. Надумал купить себе джинсы Монтана. Предыдущие покупал в Дании. Джинсы качественные, долго носились. Подошли мы группой к палаточке и я, на английском языке, попросил продавщицу принести мне джинсы Монтана. Продавщица засуетилась и выдала мне велюровые штаны местного пошива, но с нашивкой Монтана. Я осмотрел их, помял, повернулся к друзьям и выразил своё мнение. Сказал: “Штанишки-то дерьмо”. Так и сказал, только по-русски и матом. А перуаночка вдруг, так же по-русски, матом мне и говорит: “Почему дерьмо? Хорошие же штаны!”. Тут я сделался пунцовым и впал в ступор. Во-первых, я никогда не матерился в присутствии женщин. А во-вторых, поражён был её русским-матерным, чистым и без акцента. Я стоял столбом, а моряки смеялись. Как впоследствии мне рассказали, СССР покупал у Перу лицензию на вылов рыбы в экономической зоне в течение десятилетий, и местные, для удачи в торговле, вызубрили русский мат как Отче наш. Вот такая история. — Подытожил Михаил и умолк.

Я же представлялся себе юным мореходцем, забежавшим по некой надобности в кубрик старшекурсников, где те рассказывали друг другу о своих морских приключениях. Забежавшим на минутку да и заслушавшимся. Сначала рассказом, каким я мог быть стать. Затем рассказом, каким я стану; рассказом как бы о будущем, но из прошлого, и давным-давно уже сбывшимся.
Очень легко было так представляться, ведь я сидел в курсантской фланке. Так как наш бессменный вдохновитель встреч Игорь просил являться в одежде с морским уклоном. Вот я и перестарался. Вероятно, надень я эспадрильи в морском стиле, и этого было бы достаточно. Но эспадрильев нет, благо осталась фланка с давних времён. И от того я толком не помню и не могу доложить, что я ел-пил, ел ли, пил вообще. Идеальное заслонило материальное.
Ведь софомор внутри меня горячо осуждал Мишу за то, что тот посмел сказать матом при женщине. Старикан же иронично отзывался о тех дамах, которые сами матерятся.
Вот и вышел потому рассказ лишь об атмосфере за столом. Но это сугубо личное моё восприятие, не взыщите. Касаемо же вопроса, надуманного мною вначале. Ну какая дедовщина? Все же вместе, вперемешку? Разные по возрасту, каждый с личными взглядами. Но вместе.

P.s. Эй, кому надо Белугу-Ботанику в пластиковых пятилитровых канистрах? Обращайтесь.

07.08.2026