И день прошёл и день грядёт. 1-14

14.

  Через два часа они с ветерком неслись по окружной дороге в Репино. Сафрон с завистью посматривал на друга. Пожёвывающий жвачку Захар, со свежей короткой стрижкой, в белоснежном свитере и спортивной куртке выглядел раскрепощённо, парил парфюмом, а он — в костюме и пальто, чувствовал себя, как в скафандре, а красивые и дорогие туфли жали,
 
  Захар припарковался за воротами двухэтажной усадьбы рядом с такси с работающим двигателем, в ней дремал водитель, ещё два автомобиля стояли во дворе.  Празднично и ярко горели окна во всём доме. По сторонам широкой каменной дорожки к главному входу дома почётным караулом выстроились стройные старые сосны в кружевном снежном наряде; на чистом небе ртутно серебрилась луна, отражаясь в небольшом замёрзшем искусственном прудике, в котором зимовала фаянсовая цапля, в небе помигивала одинокая звезда, под навесом пожилой мужчина в солдатском бушлате лущил щепу для мангала.
 
 Дрогнувшими ноздрями Сафрон жадно втянул морозную свежесть — море! Живое, оно было где-то рядом! Его запах разнился с запахом родного солёного, прокалённого горячим солнцем Каспия с лёгким духом йода и едва ощутимым флёром, глубоко скрытого в толще его дна «чёрного золота». «Душа Балтики — душа сотен русских северных рек, она должна быть холодной — Россия речная цивилизация», — подумалось ему.

  Оставив работу, мужчина у мангала, проводил их к парадному крыльцу. Стенной шкаф во всю стену просторного холла был забит шубами, полушубками, пальто и куртками, из него пахнуло крепким парфюмерным микстом. Захар по-собачьи повёл носом, подмигнул Сафрону, весело шепнув: «Вау! Чую аппетитных пушистеньких дамочек».
 — Будем надеяться, что это будут не пластиковые деффчонки-лего, — рассмеялся Сафрон, начиная волноваться, тихо проговорив: «Ну и хоромы, а Захар?» — «Красиво жить не запретишь», — шепнул Захар, озираясь.
 

 Друзья глянули в настенное зеркало. Сафрону показалось, что пиджак коротковат и он машинально одёрнул полы, как запыхавшийся школьник, остановленный учителем, одёргивает растрёпанную курточку, с досадой пробормотав: «Ну, просто дико костюмчик мне подходит».
 
 Посмотрев друг на друга, они расхохотались и поднялись на второй этаж, Ступив в просторный зал с сервированным большим овальным столом в центре и выходом на застеклённую веранду, они замялись у двери. Музыкальный центр мягко разливал голосом Джона Леннона песню «Imagine», гости, по всему, уже «причастившиеся», с бокалами и стаканами в руках, шумно и весело беседовали, не замечая вошедших.
Захар как в воду смотрел — картина оказалась пёстрой: мужчины оделись свободно, а некоторые даже с претензией на свободу самовыражения. Длинноволосый бородатый мужчина был в косоворотке, фиолетовых брюках, заправленных в ковбойские «казаки», другой — в расстёгнутом, просторном и длинном, ниже колен, не раз по всему одёваном балахоне из лёгкого материала вроде «толстовки» и грубовязаном свитере. Ещё один красивый, бледный и худой мужчина с усами и бородкой а-ля кардинал Ришелье стоял в настоящем чёрном морском кителе советского периода. Две дамы среднего возраста были в нарядных праздничных платья, третья, помоложе, в джинсах и водолазке, у стола суетились две девушки в передниках.
 
  На диване разместились двое немолодых мужчин в костюмах и при галстуках. Сафрон глянул на них мельком, поначалу не признав в одном Головчина. Глянув ещё раз на солидных гостей на диване, он с оторопью его узнал, а Головчин, — с не меньшим удивлением, — не сводя с него плутоватых глаз, стал что-то быстро нашёптывать соседу на ухо.
 
  Агнессы не было. Кто-то выключил музыкальный центр. Из лоджии вышли седой мужчина в белой рубашке и жилете и хохочущий Матвей. Увидев Сафрона, он ошарашенно затоптался, Захар намеренно громко кашлянул, все повернулись к новым гостям.
Толкнув Сафрона локтем в бок, он весело брякнул, неуклюже поклонившись:
 —Доброго вечера честной компании. Прошу любить и жаловать питерских Колумбов — Захар и Сафрон.
 Матвей стоял столбом, хлопая ресницами, вяло помахав Сафрону, он быстро шмыганул в лоджию. Оставив пакет с подарками у стены, друзья прибавили свои букеты к горке букетов на столик ручной работы, и подошли к кругу гостей. Мужчины приняли их радушно. Руки жали крепко, знакомились изучающе улыбаясь, дамы цепко рассматривали новых гостей. Покрасневшего Сафрона, оценивающе пристально и как-то хищно, а он, краснея, машинально и нервно опять одёрнул полы пиджака, вызвав у них улыбки. Но на развязно ухмыляющегося, атлетично сложенного Захара, дамы смотрели благожелательно, озорно улыбались, переглядываясь. Девушка в джинсах (Сафрон узнал в ней девушку из салона Агнессы), Захара обняла, как старого знакомого.


 Из лоджии вышел статный мужчина лет тридцати пяти-сорока в небрежно расстёгнутом пиджаке с кожаными налокотниками и голубой джинсовой рубашке, Оглядев новых гостей, он задержал острый пытливый взгляд на Сафроне и густым баритоном представился, пожимая руки друзьям:
 — Правдатворов Аркадий Платонович. Вынужден всегда говорить правду, дабы не компрометировать мою говорящую фамилию. Ложь во спасение не отрицаю, если спасение экземпляра того стоит. Однако, таковых, по моему скептическому наблюдению, становится катастрофически мало. Нессочка лестно говорила мне о вас, аперитивчик, господа? Зовите меня просто Аркадий.
Взяв друзей под руки, по пути к столику с напитками он сообщил, что виновница торжества немного прихворала, но вот-вот выйдет.

  Бросая в стаканы лёд, он неторопливо говорил:
 — Разгон праздничного марафона обществом взят слишком стремительно, к финишу можно выдохнуться, а я, каюсь, не остался в стороне от коллектива. Мы тут, по случаю помянули великого и ужасного Леннона, боже мой, сорок лет назад его не стало. Сорок лет! Я тогда ещё не родился. Зациклись на его песне «Imagine», привязчивая мелодия, прикололись и несколько раз прослушали. Песня проста, довольна мила, мелодична и душевно исполнена покойником, но текст до банальности по-детски наивен. Можно, конечно, вообразить, что нет ни Бога, ни религии, ни денег и голода, рая и ада, ни стран даже, и что все люди братья, как Джон поёт. Можно даже представить, что и самого Джона Леннона никогда не было, как ехидно переиначивал слова этой песни его убийца Дэвид Чепмен, но ничего не изменится в подлунном мире — он стремительно катится в пропасть. И всё же помянем Джона, великого мечтателя, упокой, Господи, его мятежную душу, неплохого художника, между прочим, — поднял он бокал.
 
  Захар сделал большой глоток, Сафрон чуть пригубил. Ему понравился слог Аркадия, мягкий баритон, достоинство и уверенность, сквозящие в осанке и идеально выбритом чистом лице. Новый знакомый вызывал симпатию и интерес, его многословность он отнёс на счёт, по всему, уже изрядно выпитому.
 
  Смущённо на него глянув, он сказал:
 —Довольно пессимистичный взгляд на мир, Аркадий. Моя бабушка любила говорить: мир держится на добрых и честных людях и он будет жить, пока живы такие люди. Текст песни, согласен, утопичен, но такими они были, — рокеры, хиппи, «дети-цветы», мечтатели с прекрасным битловским кредо — «всё, что тебе нужно это любовь». Но их грёзы с треском провалилась под новой глобальной реальностью, сами дети-цветы постарели, а иных — и многих, любителей марихуаны, кокаина и ЛСД уже нет в живых. Собственно, их иллюзии не изменили мир, иллюзии не могут его изменить. Но Запад — есть Запад, там из всего извлекают деньги. Хозяева мира отнеслись к воображаемой революции молодёжи снисходительно и довольно прагматично. Сообразили, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, в смысле, не брало бы в руки оружия, булыжников и арматур, как в Париже в мае 1968. Пусть себе рядятся в анархистские одежды, скандируют Make love, not war, аве Кришна, аве Рама, строят из себя леваков, большевиков, анархистов, буддистов, поют протестные песни против войны, ищут Дхарму, затуманивают мозги грибами и марихуаной, расширяют сознание…

  Правдотворов ласково тронул его за плечо, останавливая.
— Не само собой, не само собой, движение родилось, его прогнозировали, вели. Над технологиями манипулирования сознания с 60-х работал Тавистокский институт человеческих отношений. Цель — отвлечь молодёжь от политической борьбы. Пусть наркотики, мистика, культы, свободная любовь, убивайте время и жизнь — мы переведём ваше инакомыслие и протест на безопасные для власти рельсы, отвлечём от политики.


  Сафрон кивнул.
— Ещё раньше Тавистокского института над этим же работала Франкфуртская школа.
Правдотворов, согласно качнув головой, улыбнулся, а Сафрон продолжил:
— Джон Леннон был из когорты того поколения, мыслил соответственно, а сдвинутый человек из этого же поколения Дэвид Чепмен, решив, что этого от него хочет Бог, выпустил в него пять пуль, взяв перед убийством у Джона на память автограф. Это так по-американски!
Восхищённо глянув на него, Захар перевёл победный взгляд на нового знакомого. Если бы можно было бы перевести его взгляд в слова, то вышло бы: «Съел, умник? Знай наших!»
 
  — Интересно, интересно, — Правдатворов смотрел на Сафрона пытливо. — Так, так, так, Сафрон здравомыслящий, ход твоих мыслей мне нравиться. Надеюсь, что у нас ещё будет повод поговорить.  — Музыкант? — сузил он умные карие глаза.
 — Самодеятельный, — улыбнулся Сафрон.
 —Хорошо. Хорошо, что самодеятельный, отлично, что молодой, — молодые тоньше чуют новое и прогрессивное в музыке, искусстве и ломают стереотипы. Профессионалы частенько замшелые и брезгливые буки порабощённые догматикой и жлобством. Знаком, знаком с такими.


  Он не договорил. Увидев, как открылась дверь и из комнаты под аплодисменты гостей, выходит в гостиную Агнесса в строгом тёмно-фиолетовом платье с жемчужным ожерельем на шее и с такими же серьгами, он оставил друзей и, расталкивая гостей, поспешил к ней с раскрытыми объятиями.
 
  Болезненно бледная, она виновато улыбалась и извинялась. Головчин с Белоцерковским, — а это был он, — привстали с дивана с почтительным видом. Она расцеловала женщин, мужчины целовали ей руки. Сияющий Правдатворов с возгласом: «We have a queen», протиснулся к ней, став на колено поцеловал ей руку, что-то говорил, жестикулируя, приобняв, она поцеловала его в щёку. Захар локтем больно толкнул Сафрона: «Видел? А конь-то этот говорливый, кажется, фаворит королевы. Классно ты его отбрил, брат».
 

  Агнесса заметила скромно стоящих в стороне друзей, помахав им рукой, решительным шагом двинулась к ним. Поцеловала в щёки Захара и зардевшегося Сафрона, жадно вдохнувшего запах её парфюма, окинула их пытливым и ласковым взглядом.
 — Извините, мальчики, я немного прихворала, но сейчас чувствую себя получше, замечательно, что вы пришли.
Она повернулась к гостям, захлопав.
 — За стол, за стол, друзья, я вас голодом заморила.
 

  Все стали шумно рассаживаться. Друзья уселись в конце стола лицом к стене, увешанной картинами и светильниками в виде свечей. Сафрон быстро обсмотрел картины и заворожено замер, вглядываясь в акварельный портрет зрелой женщины с пышными каштановыми волосами с прямым пробором и седоватой прядью. Восточная кровь выпирала в ней гордыми бровями, миндалевидным разрезом тёмных ласковых глаз с пушистыми ресницами и белым лицом. Немного великоватый нос не портил её миловидности, в полных, сжатых губах тлела задумчивая улыбка. Невольно он подумал о Джоконде: пробор в волосах, глаза явно прорисованы методом «следящего взгляда», лицо слегка развёрнуто вправо, но грудь не оголена — на женщине строгое закрытое платье. Он посмотрел на Агнессу: явное сходство с женщиной на портрете, но разбавленное молодостью и улыбкой в глазах.
 

  Так случилось, что Матвей за столом оказался рядом с Сафроном. Он вяло пожал ему руку, поёрзал, наклонился, прозаично и буднично шепнув на ухо:
 —Не подгорает у тебя пока? Я по поводу долга, подожди, пожалуйста, ещё немного, я скоро отдам.
 
 Сафрон тронул его за плечо.
 —Матвей, всё нормально, ради Бога, не волнуйся, не к спеху.
Головчин с Белоцерковским уселись напротив них. Сафрон поздоровался,
 
  Белоцерковский исподлобья бесцеремонно разглядывал друзей. Глаза Головчина лукаво блеснули.          
 — Привет, привет, дорогой заморский гость. Удивительный и редкий дар у тебя моментально находить друзей в чужом городе, ты бы и на необитаемом острове, наверное, с людоедами сошёлся, хе-хе. А нас, шалунишка, и свою благодетельницу совсем забыл, вечно юная фея сильно беспокоится о тебе, вся семья только о тебе говорит, ты их очаровал.


  Сафрон вспыхнул, растерянно улыбнулся. В этом снисходительно-отцовском «шалунишка» Головчина невозможно было не услышать выверенную порцию ядовитости.
 — Иван Панкратович, мне очень хотелось успеть посмотреть город ведь скоро домой, а я так мало успел увидеть. Непременно зайду к вам, я соскучился по вашему семейству.
 —Заходи, заходи, раз заскучал, все будут рады, — усмехаясь при словах «раз заскучал», — оскалился Головчин, — а я девчонок своих порадую, поведаю, что наш гость уже вхож в хорошее общество, расскажу, расскажу, как ты скучаешь.
Неприкрытая язвительность Головчина больно уколола, краска залила лицо. Сафрон не нашёлся, что ответить, стушевался, мелькнула быстрая мысль: «Первое впечатление о нём было верным — человек с раздвоенным, как у змеи языком»
Тут случился небольшой казус с поэтическим уклоном, который невероятно развеселил гостей, шумно занятых закусками. Несколько натянутая и возбуждённая атмосфера лопнула весёлым дружным хохотом, сразу придав празднеству непринуждённость и расслабленность.
 
   Правдатворов, пошатываясь, встал из-за стола, было хорошо заметно, что спурт к богатому ассортименту алкогольных напитков, он взял серьёзный, переоценив свой оптимизм. Подняв бокал, он постучал ножом по бутылке с возгласом: «Silence!» Когда шум стих, предварив разъяснением, что этой бессонной ночью его посетила муза, подарив оду для именинницы, он заговорил стихами. Ода была длинной, величественной, говорил он рубленными, пафосными фразами с эффектной жестикуляцией.
   Сафрон наблюдал за лицами гостей, отмечая, что многие почему-то иронически усмехаются, а человек в косоворотке, кажется, едва сдерживает смех. Заканчивалась ода словами: «И величаем лик Агнессы, небесной красоты принцессы!», вызвав аплодисменты и весёлый смех.

  Выкрикнув: «Виват», Правдотворов выпил до дна, все дружно прокричали «Виват, виват, виват!».Пили за здоровье именинницы стоя. Шумно усевшись к столу, принялись за яства, гостей ненавязчиво обслуживали две девушки в передниках с лейблами какой-то сервисной фирмы. Выбрав момент, когда шум стих, Агнесса со смеющимися глазами сказала, глядя на Аркадия:
 — Спасибо, друг Аркадий, очень мило. Но в финале оды ты несколько перегнул палку с этим пафосным «ликом Агнессы небесной красоты принцессы», даже в краску меня вогнал. Я понимаю, что «принцесса» надёжно просилась в строку к «Агнессе», но согласись, милый, что лик — это образ святого, а я совсем не святая, обычная грешная женщина, шагнувшая сегодня в четвёртый десяток жизни…
Правдатворов растеряно развёл руками.
 — Но, Нессочка…
 

  Человека в косоворотке распирал смех, не дав ему договорить, он порывисто встал.
 —Господа, господа, не могу молчать! Вы же знаете мою страсть к экспромтам, а оный мгновенно вызрел на прекрасную оду Аркашы.


  Давясь смехом, он дождался тишины и продекламировал:
 — Шукая рифмочку к Агнессе, в депрессии и жутком стрессе, всё лезли в голову — Одесса, со стюардессой, поэтесса и даже праздничная месса. В строку просилась клоунесса, но тяпнув рюмочку шартреза, без лишних слов и политеса, Аркадий трезво заключил: «Принцесса!».


  Весёлый и беззлобный хохот сотряс гостиную, человек в косоворотке ёрнически раскланивался, Правдатворов с жалким видом озирался, жалобно мямля:
 —Афоня, друг, это жестоко, без ножа режешь. Господа, господа, я же от души, от души, господа… гипербола, так сказать…
Тот, кого он назвал Афоней, подошёл к нему, обнял и расцеловал троекратно.
 — Платоныч, люблю тебя чертяку. Но, друг Аркадий, не говори красиво, говори правильно, не мной сказано. Думаю, что муза посетила тебя не ночью, а здесь и сейчас после третьего двойного виски, закусывать нужно было. Но то, что от души, согласен, Аркаша, от души! Господа, ведь от души? — смеясь, заключил он, обращаясь к гостям.

  Кампания весело и дружно его поддержала:
 — От души, от души.
Краснея, Правдатворов, вытирал лоб платком, жалобно бормоча:
 — Господа, не судите Бога ради строго графомана-любителя. Друг Афанасий, критику профессионала принимаю, но, господа, ведь, правда же… от души же, ведь от души же…

 Последние его слова потонули в дружном хохоте, весело смеялся и Сафрон, ему нравилась атмосфера праздника, непринуждённость гостей. Правдатворов смущённо сел, а Афанасий поднял бокал:
 —Друзья, стихами говорить не буду, хотя ещё один экспромт вызрел. Почтительное молчанье муз лучший способ сказать о том, как прекрасна именинница. Дай Бог нам ещё много лет собираться в этом прекрасном доме и праздновать дни рождения нашей дорогой Нессочки. Здравия тебе, Станиславовна, пышного цветения твоей красоты и…
 — И любви, — громко вставил Захар, бросая многозначительный взгляд на Агнессу, поднимая бокал.
 — И любви, конечно, — обернулся к нему удивлённо Афанасий, — за Нессочку!
Градус свободы рос лавинообразно. Компания расслабилась, сыпались тосты, осушались бокалы. Смех, шум, остроты, здравницы в честь изменницы произнесли все, кроме мрачнеющего Белоцерковского, хотя он и привставал со всеми с поднятым бокалом. Сафрон это заметил, думая: «Странный и мрачный свадебный генерал. Сидит в напряжении, будто ожидает какой-то неприятности или ему тошно здесь присутствовать. Что он вообще здесь делает?»

  Захар толкнул его плечом.
 — Слушай, чего сачкуешь? Не допиваешь, расслабься.
 —Не принуждай меня, пожалуйста. Я иногда позволяю себе выпить, но становлюсь ужасно болтливым. В компании моих друзей к этому привыкли, здесь же я пока чувствую себе неловко, срабатывает реле, боюсь выглядеть нелепо и смущаюсь в таком обществе, — наклонился к нему Сафрон.
 —Да, брось. Смотри, все бухают, праздник же, — отмахнулся Захар. — Бухни, расслабься.
Сафрон упрямо покачал головой.
 — Нет, брат, не искушай, не буду.

* * *
  Наконец выдался перекур. Разгорячённый и отяжелевший от яств и вина народ шумно перетёк на лоджию, прислуга приводила растерзанный стол в порядок. Захар шепнул Сафрону, показывая глазами на Агнессу, которая в центре гостиной слушала гостя в морском кителе: «Пока именинницу кто-нибудь не украл, подарки нужно вручить».
Человек в кителе, поцеловав её в щёку, вышел на лоджию, а она подошла к друзьям. Захар развернул свой подарок, держа икону окладом вниз.
 —Агнесса Станисла…
 — Просто Агнесса, Захар, мы разве не перешли на ты?
 Захар протянул икону.
 — С днём рождения…
 —Николай Угодник! Добрый мой помощник, ему всегда молюсь! Захар, прекрасная икона, работа мастерская и думаю, что не новодел. Откуда это чудо?
 — Объехали ломбарды и антикварные магазины. Вот нашли в одном… его в Польше Миколайкой зовут, — щегольнул познаниями, по всему, заглянувший в интернет Захар, — святой дедуля — лучший друг польских детей на Рождество.
—Не только польских. Я католичка только по крови отца, если можно так сказать, мама — грузинка, крестили меня в православном храме. Я была в Бари в бази;лике Николая Угодника, — сказала Агнесса, — спасибо, Захар.
 
 Сафрон смущённо протянул гравюру. Отложив икону на край стола, она взяла гравюру. Ахнув, долго молчала, наконец, подняла голову, прижимая гравюру к груди.
 — Сафрон … как?! Агнесса! Моя милая святая! Сафрон, Сафрон, это удивительно!  В самом деле, происходит что-то мистическое! Появляешься из ниоткуда, встречаемся в миллионном городе, находишь гравюру моей Святой! Я тебя начинаю бояться, Сафрон. Ребята, какие вы замечательные! Я два раза была в капелле церкви Сант-Аньезе-ин-Агоне, где хранится череп двенадцатилетней мученицы Агнессы.
К ним подходил серьёзный и совершенно протрезвевший на вид Правдатворов. Он взял со стола икону.
— Что это у нас тут… г-мм, вещь мастеровая, старая. Писана, пожалуй, во времена, когда Бога ещё не гнали, но близко, близко к сумятице двадцатого века или к его началу. Прекрасный оклад, маслом писано, лак преотличнейший, легко можно продать, скажем, тыщ за сто-сто двадцать, рублей, разумеется.
 — Не продаётся, — Агнесса передала ему гравюру, — Аркаша, торгаш часто побеждает в тебе знатока, ты на это чудо посмотри!
 —Так, так, — оживился Правдатворов. — это, конечно, не Дюрер, но мастер знал о гравюрной технике всё, что обязан знать мастер. Время … (он заглянул на оборотную сторону гравюры, качнул с сомнением головой), ну, нет… не знаю, сомнительно. Возможно, работа выполнена чуть раньше иконы, я сужу по следу времени, по патине, она не искусственная. Но гравюра могла жить в каких-нибудь ужасных сырых коммунальных условиях, а в таких случаях вещь может принять довольно старый вид в более короткие сроки. Вот ещё, что…припоминаю, в каталоге видел такую 18-го века какого-то испанского мастера — эта точная копия.
 
  — А вы специалист? — недружелюбно уставился на него Захар.
 — Искусствовед. Преподаю в университете, по совместительству сборщик старинного металлолома, кушать всем хочется, — обыденно и сухо бросил Правдатворов.
С лоджии в зал втекали весёлые гости, кто-то включил подборку хитов 80-тых. Под разухабистое «Rasputin» «Bony M», дамы, уже близко познакомившиеся с мужским обществом, потянули их в танец. Матвей остался на лоджии, Белоцерковский с Головчиным куда-то испарились. Подбежала девушка в джинсах, потянула за руки Захара, Аркадия и Сафрона на танец. Захар рассмеялся и пошёл за ней, Аркадий посмотрев на Агнессу, развёл руками и тоже пошёл, Сафрон вежливо отказался.

  Агнесса всё ещё задумчиво рассматривала гравюру, вздрогнув, она подняла на него глаза.
 — Спасибо, спасибо, Сафрон кудесник.
 — Я рад, Агнесса, что тебе понравилось, — он повернулся к картине на стене, — это похоже твоя работа? В портрете много любви и боли, мне думается, что это твоя мама, поразительное сходство!

 С потемневшими глазами, унёсшаяся мыслями куда-то далеко, Агнесса вздрогнула.
 —Моя бедная, милая мамочка Тамарочка.
 — И мою бабушку звали Тамарой, — остро ощущая перемену в её настроении, сказал Сафрон. — Работа с акварелью, наверное, трудна и кропотлива?
 — Капризна. Мой первый педагог, обычный школьный учитель рисования, фанат-акварелист заразил меня. С маслом я не подружилась, остановилась на акварели. Я видела много выдающихся работ мастеров, была в Аспене, где видела работы Стива Хэнкса, они потрясают филигранной техникой…
 —В Аспене?! Это так далеко! Его работы я видел в интернете. На экране монитора они кажутся классным фотошопом, могу представить эффект от живого просмотра его картин.
 —Да, но многие он создавал, когда всех электронных примочек ещё не было, хотя умер уже в двадцать первом веке.
 —Какая вы счастливая! Где только не были, столько видели! — Невольно переходя на вы. воскликнул Сафрон
 —Ты, Сафрон, ты. Видела много, но сама особых успехов не добилась, — она опять рассматривала гравюру, словно забыла о нём. На глазах мрачнея, заторможенно подняла голову, вглядываясь отрешённо остановившимся взглядом поверх его головы, опять уносясь мыслями куда-то далеко.
 
  Сафрону стало не по себе, тревожно и зябко, подступило необъяснимое предчувствие чего-то тёмного, неожиданного, связанного с резкой переменой настроения Агнессы. Он молчал, не зная, что говорить. Длилось это недолго, она встрепенулась, слепым взглядом окинула беззаботно веселящихся гостей, повернулась к нему, посмотрела, словно видит в первый раз, явно пересиливая себя, улыбнулась.
 —Извини, пожалуйста. Я эту ночь почти не спала, что-то с нервами. Спасибо за подарок моему сердцу, он стал неожиданным катализатором воспоминаний радостных и грустных. Извини, я пойду немного приведу себя в порядок и выпью чего-нибудь успокаивающего.


  Быстрым шагом она прошла в комнату, из которой выходила к гостям, Правдотворов хотел её остановить, но она резко отвела его руку. У двери комнаты она оставила гравюру и икону на старинном комоде.

  Сафрон затревожился ещё острее. Ни о чём другом кроме этого внезапного и странного перепада настроения Агнессы, он уже не мог думать. Ему вспомнилась такая же резкая перемена в её настроении в Эрмитаже. Мысленно он сопоставлял её настроение до и после того, как она взяла в руки гравюру, приходя к зудящему, не совсем уверенному выводу, что и её весёлость в начале вечера была наигранной и вымученной. «Должно быть, уже тогда её точили какие-то удручающие мысли, — думалось. — Такой эффект настоящей светлой и взрывной радости при взгляде на гравюру, а за ним депрессивный аффект с каким-то затуманиваем сознания, покиданием окружающего мира! Здесь какая-то тайна, спрятанная в чёрном колодце, на илистом дне которого, под тиной лет, дремотно прячется шкатулка с этой тайной. И как же этот эффект-аффект похож на мои проклятые срывы с жизненной орбиты! Мой бич — неожиданные перепады настроения, на меня особенно сильно влияет настроение людей, я начинаю ковыряться в себе! Будто и не было радостного ожидания встречи, знакомства с новыми людьми, новых впечатлений, всё вдруг рассыпается! Вместо позитива нервозность, апатия, головная боль, ожидание чего-то неизбежно страшного — я не могу видеть расстроенных людей, сам расстраиваюсь».


  Гости танцевали, выпивали, выходили на веранду курить, оттуда слышался громкий смех Захара. Сафрон без пальто вышел во двор, посмотрел, как мужчина в бушлате заканчивает жарку шашлыка и баклажан с помидорами, беседуя с водителем такси. Он бродил по двору пытаясь успокоиться.
 
 Исчезнувших Головчина и Белоцерковского он не видел, поскольку они были в крытой беседке на другой стороне дома. Они улизнули из дома проветриться, когда шли танцы. Белоцерковский присел на скамью, Головчин стоял. Закурив, некоторое время они молчали. Когда Белоцерковский от догорающей сигареты нервно прикурил новую, Головчин гоготнул, оскалив зубы.
 —Хозяйство застудишь, Миша, скамья холодная и влажная.
Белоцерковский угрюмо отмахнулся, достав из кармана фляжку, сделал глоток.
 —Да, что с тобой, Мишель? Весь внутренне взъерошен, это заметно всем, в конце концов, это праздник, сидишь словно на поминках, как чёрное пятно на белой скатерти, обращаешь на себя внимание. Соберись, успокойся, не дура же она в свой день рождения испортить себе и всем вечер? Вот, хе-хе, отравить тебя, это куда ещё не шло, классика. Шучу, шучу, Эдуардыч, — смеясь, Головчин шутовски прикрыл рукой рот, — шутка юмора.
 —Шутка! Ты её не знаешь! — чуть ли не вскричал Белоцерковский. — Пригласила! Ни разу, ни разу, Иван, за всё время ни разу даже не взглянула на меня, будто я пустое место! Только когда дарил подарок, кивнула головой. Мстительна, мстительна, я её с детства знаю, не воздержанна на язык, без тормозов. Столько времени не приглашала и вдруг смилостивилась, это, знаешь, навевает… на хрена я вообще пришёл, нужно мне это было? Магия какая-то, магнетизм, упирался, упирался, а пришёл!
 
  — Сладку ягодку забыть не можешь, помню, помню, какой была лет двенадцать назад… да и сейчас я бы не отказался, хе-хе, с такой пошалить, опыта-то набралась. Брось, Мишаня мало ли чего? Может аккурат в именины женские дела начались, баба в четвёртый десяток идёт, но она же ещё баба. И за что ей мстить-то тебе? За богемную жизнь? Жила за тобой, как за каменной стеной, — сказал это Головчин равнодушно, внутренне потирая руки в предчувствии, что это тот самый момент, когда возможно раскроется истинная правда раскола в отношениях Михаила и Агнессы, так его занимавшая. Сам он в своих догадках, — так ему думалось, — дошёл до истины. Он хорошо знал, что женщины многое могут простить мужчине, прощают и насилие. Волю многих женщин можно подавить силой, но рано или поздно она всё же может восстать, если к ней относятся, как собственности, или оскорбят даже словом, хранящееся глубоко в их сердцах нечто, что они оберегают, как святыню, например — память о горячо любимых родителях. Он думал, что его «друг» совершил по отношению к этой гордой женщине что-то мерзостное в таком роде, что и поставило точку в их отношениях.

  И «чуйка» его не подвела — Михаил был на срыве, готов был открыться. Он опять достал из кармана фляжку, сделав большой глоток, закурил и простонал:
 —Я был пьян… она упиралась… сильно ударил, три раза…повалил на кровать, разорвал бельё…
— И это всё? Что ж такого? Бывает, мы иногда становимся животными, некоторым бабам это даже нравится, да и это же чёрт знает, как давно было, Мишаня, должно было рассосаться, утрястись. Она на тебя не донесла, между прочим. Сколько лет после всего ты занимался её делами, хотя и удалён был от тела. Чего вдруг сейчас ей базар разводить-то? Себе в минус, Мишель, при гостях, в день рождения, испортить себе и всем вечер?
 —Ваня, да вот после этого-то… после этого у нас с ней всё и закончилось. Озверела! Я боялся к ней подходить. Как отрезала! — Белоцерковский нервно встал, — без объяснений: не смей ко мне прикасаться! Подонок, тварь, предатель, ненависть в лице, омерзение, будто перед ней сколопендра какая-то: предатель, предатель, предатель! Укусила даже меня, до кости палец прокусила. Я на коленях ползал…
 —Нормальная реакция женщины, она не боксёр же. А с чего предатель-то? Ты клятву какую давал?
 — Сам голову ломаю. Ведь на коленях стоял, в ногах валялся, рыдал, — потирая нервно висок, сказал Белоцерковский.
 
  —Мишель, забудь, времени прошло много. Как говорили древние — nam praescriptio annorum, — сказал Головчин, на недолго призадумался и продолжил дожимать находящегося в прострации коллегу:
 —Но, Миша, прости, некоторая нескладуха выходит. Темнишь, чего ты так взволновался? Давай колись, чего ещё натворил, по-свински надругался над ней?
 
  Белоцерковский выругался.
 — Думаю, что королева сегодня всех просветит каков я подлец, для этого и позвала. И понимаешь, какой взрыв будет от того, что в её красивой головке столько лет злоба копилась? Она отдалась мне в шестнадцатилетние, почти два года всё было тип-топ. Перед своим восемнадцатилетнем с чего-то стала мне отказывать, я перетерпел, но и на свой день рождения она мне отказала. Я с цветами, подарками пришёл, думал, что ей нельзя, ну, там женское, перетерпел тогда. Но она стала мне отказывать и дальше, ничего не объясняя, ну, я и сорвался… поддатый был, думал, изменила мне. В ванной я нашёл упаковку шприцев пузырьки с антибиотиками, решил, подцепила чего, выговорился по этому некрасиво. А она… побелела, затряслась, на дверь пальцем…мерзавец, предатель…вон из моей жизни… я и психанул. Знаешь, я её любил, мне ни с кем так хорошо не было…
 — Вот это любовь! Самоотверженная!  Ничего не подцепил?

 Михаил злобно глянул на него.
— Какой же сукой ты иногда становишься!
— Нет, в самом деле, — скривился Головчин и зевнул, — может правда болела, по женским делам чего, кровотечение, ещё чего-то, ведь бывает же у баб. Но выходит, совершил ты деяния по статье 134 УК РФ ещё до её совершеннолетия. Узнаю твои сексуальные предпочтения, но опять же — nam praescriptio annorum, что означает — в силу обыкновенной давности, если ты подзабыл латынь. Да и не Штаты у нас с Голливудскими историями продюсеров и молоденьких актрис,
Белоцерковский долго молчал, глядя в небо, вздохнул.
 — По обоюдному желанию у нас было, хорошо было, да…
Головчин наморщил лоб, Губы шевелились, словно он что-то подсчитывал, и, сдерживая ухмылку, скучным голосом бросил:
 — По обоюдному говоришь… папашка-то её, бандюган, выходит уже в могилке был, все денежки при тебе остались, дождался счастья, м-да… не страшно уже было…
Белоцерковский со сжатыми кулаками пошёл на него.

 — Ну, ну, коллега, спокойно, — перехватил его руки Головчин и оттолкнул.
Михаил выругался, сел подрагивая на скамью и закурил.
Помолчав, Головчин продолжил:
 — Ты, Миша, постарайся вести себя прилично, сними с себя чёрную маску, этим ты её можешь завести, если и правда решила пошуметь. Хотя, думаю, обойдётся. Зачем? Не вижу резона… впрочем, женщины … Настасьи Филипповны Достоевского ещё кое-где водятся, но век другой нынче — измельчал народ, такие бабы реликвии.
Неожиданно он призадумался, а после повернулся к Михаилу.
 
 — Слушай, Миша, думаю, всё это ерунда, никаких проблем от неё не будет. Ну, набухается, по-бабьи пошумит, чтобы тебя перед всеми опустить, потешить себя. Хотя она не дура и должна понимать, что и себя опустит этим, сейчас-то живёт в почёте, чистенькой в глазах света, друзей. Нужно ей грязное бельё на свет вытаскивать? И зачем? А начнёт шуметь… встань и уйти в гордой позе оскорблённого наветом — это лучший способ создать непонятку и разорвать отношения навсегда. У нас не светское общество Петербурга с князьями и княгинями, где потерять реноме было не комильфо, обструкция, пересуды разлетались тогда далеко безо всякого интернета. У них свои стримы были, в гостиных, хиты долго помнились, вспомни романы наших классиков, но это время прошло. По телеку, вон, на всю страну моют нижнее бельё и что? Живут себе герои, хе-хе, и благоденствуют. К Малахову ходят дуры на позор, а свидетели… вот эта её камарилья, малярная шелупонь с писаками? Посудачат в своём кругу и забудут. У них свой круг, жизнь обильна дешёвыми новостями: какой пидор с кем сошёлся, кто богатый заказ получил, кто кого кинул, кто Рембрандта с Малевичем превзошёл, кто в струю попал. А мы с ними не пересекаемся, разве, что когда наследство делят, разводятся или доверенность нужна, а мы дело делаем. Только я вот о чём подумал… в нашем последнем разговоре ты говорил, что все концы обрублены в Ростовской области, всё отжато, поделено, бойцы полегли на поле брани и исключено, что тебе ещё может прилететь оттуда ответка. Или может? Есть у тебя на этот счёт мыслишки? Кстати, куратор твой покойный, папаша её, безродный был?
 
 —А какое значение это имеет? — Подрагивая, Белоцерковский снова присел на лавку.
 —Да тут одна мысля пришла, просвети.
 — Мало знаю. Отец был не из блатных, советский офицер, погиб в Литве, во время операции, «Зелёных братьев» что ли зачищали, почитал папашу, могилу летал проведывать. Мать умерла после родов, Пшек был первенцем, воспитывала его мать отца, она давно умерла.
 —А жена?
 —Чья?
 —Пшека.
 
 —Тут история другая, художественная, шекспировская, Пшек мне по пьяни как-то расчувствовался. Тамара — грузинка каких-то знатных княжеских кровей. Ну, ты знаешь, там князь на князе и князем погоняет. Её, ещё девочкой, обручили с княжеским сынком хорошего грузинского семейства, это Агнесса знала со слов матери. Со скандалом ей разрешили учиться в Ростовском университете, училась с Мазуром, сошлись. Короче, Ромео и Джульетта, Капулетти и Монтекки в грузинском духе. Родственники узнали, разрыв, скандал, ну, типа, семью опозорила, семьи рассорились, расплевались, завраждовали. Она со Станиславом сбежала в Литву. Пшек хотел шикарную жизнь княжне обеспечить, голова работала, руки умелые, человек отчаянный, ну и…
 
  —М-да, — крякнул Головчин, — история. Князья… помню, на рынке в Батуми сцену видел. Один такой князь ларёчник в адидасовском костюме с другим таким же князем сцепился. Один в грудь себя бил и кричал, смешно так кричал: я кнъяз, а ты простой дворьянын, твой дед кидалой был, моему деду проиграл, деньги не отдал, чатлах. Прикинь, князья в Советском Союзе, дедовы дела помнили! Ну, я не стал ждать, когда они за ножи схватятся, свалил. А знаешь, Мишель, а ведь часть этих грузинских князей новой свободной Грузии, родственников Агнессы и их врагов, возможно ещё живы, долгожители, блин. Ну, там внуки, дядья, тётушки, братья двоюродные и прочая родня. Такие легенды у них передаются из поколения в поколение, родства там не забывают, даже огорчительного родства. Ты говоришь, что твоя княгиня мстительна, а как взыграет в ней кровь предков и ринется она искать своих родичей? Что ей стоит сесть в самолёт, найти их и пожаловаться горячим усатым хлопцам на тебя за испоганенную юность. Вот откуда тебе можно ждать, м-мм, воздаяния, а не от какого-нибудь паршивого жиголо, вроде этого пижона Аркадия. Сердце жиголо деньги греют, а за обиженную сестру, тётку, или племянницу чернявые ребятки могут кровью спросить, Мишель. Хотя…столько времени прошло и всё тихо… фантастично… это я так… размышляю.


  Жгучая злоба на неуступчивость Михаила в вопросе продажи доли бесила и жгла нутро Головчина. Он обладал отвратительной проницательностью: любые события вызывали в его голове «аналитические буранчики». Мозг начинал поиск плюсов и минусов лично для себя, искал побочные сюжеты, просчитывал дальнейшие ходы и решения. При этом его «компьютер» не откидывал самых невероятных предположений. «Буранчик» бурлил и сейчас. Он несколько раз выбрасывал слово «предатель» и, наконец, завис на нём.

  Головчин вспомнил с каким удивлением и отчаянием Михаил говорил о словах Агнессы в свой адрес, что он не понимает в чём он «предатель» перед ней, соглашаясь, что он поступил с ней отвратительно. Отвратительная проницательность сейчас буксовала, это злило Головчина и говорил он это сейчас пользуясь паникой Михаила, желая насладиться его испугом, не подозревая того, что матрица подкинутого им блефа, может накрепко и навсегда врезаться в сознание Михаила.

  Вообщем-то в жизни мнительных людей случаются встречи с какой-нибудь пьяной кликушей на церковной паперти, которой они не дали подаяние и услышали вслед страшное проклятие, или злая цыганка подкидывала радостное предсказание смертельной болезни. Такие встречи и пожелания с предсказаниями могут отложиться в мозгу говорящей матрицей, которая лишит человека покоя.
Михаил не успел ответить. К ним подошёл человек в бушлате и сказал, что гости садятся за стол есть шашлык.
 — О, боже, — простонал Белоцерковский, — шашлык, скорей бы отравленный кофе подали.
 — Вот что, Мишель, поедим шашлыка и тихо свалим, поздно уже. Прикинь, сколько нам таксист намотает, если до утра останемся. И веди себя нормально, пожалуйста. Чёрт, неужели эта красавица может быть мстительной мигерой, г-мм, пожуем, увидим.               
— — —

  Сафрон вернулся в гостиную чуть раньше Головчина с Белоцерковским. Захар с раскрасневшимися щеками, ткнул его в бок.
 —Ты куда пропал, бро? Мы здорово повеселились и поржали. Девочки и мужики классные, я-то думал зануды, богема, носы задерут, а Аркаша — вообще порох! Голова — Дом советов! Я про него, если честно, вначале подумал, — сутенёр болтливый. Мужики настоящие, трое в Чечне были на войне, вообще свои люди.
Сафрон устало ответил, что выходил подышать. Он делал вид, что ест. Отрезал крохотные кусочки шашлыка, шампанское лишь пригублял и наблюдал за Агнессой, иногда машинально переводя взгляд на портрет её матери — он магнетически притягивал.

 Она сидела на прежнем месте с лихорадочно разгоревшимися щеками. Улыбалась, к еде не притрагивалась, но шампанское допивала до дна и часто поглядывала на входную дверь. Опять говорились тосты, ей доливали вина, она не отказывалась. Неожиданная её весёлость только усиливала тревожность Сафрона.

  Подвыпившие гости болтали, смеялись, не замечая в имениннице перемены, но Сафрон видел, что две её подруги бросали на неё частые тревожные взгляды, а вино не допивали. Компания наслаждались шашлыком и салатом из баклажан и помидоров. Гости пили, восхищались мастерством Потапыча (так звали мужчину в бушлате), мясо с блюд, как по взмаху волшебной палочки невидимого волшебника, исчезало. Мужчины ещё не устали держать в руках бокалы, шутили, непринуждённо болтали с женщинами на ты, как с давними знакомыми.

  Появление Головчина с Белоцерковским почти никто не заметил. Никто, за исключением Сафрона и Агнессы. Она проводила парочку взглядом от двери до стола и её весёлость схлынула, хотя она продолжала улыбаться и говорить с гостями. Головчин подмигнув Сафрону: «Шашлычок», потёр руки, хлопнул водки и с удовольствием вгрызся в сочное мясо. Белоцерковский пить не стал, положил на тарелку салата, ткнул вилкой, скривился.


  Тут произошёл неожиданный конфуз, который блаженствующие гости не заметили.  С головой окунувшийся в знакомство с новыми людьми, подвыпивший и расслабленный Захар, ожидавший встретить снобизм и неприятие общества, а встретивший лояльность, доброжелательность и простоту в общении, был в приподнятом состоянии. Заметив состояние Белоцерковского, он сочувственно спросил у него:
 — Болит что-то? Тяпни немного водки и поешь, полегчает.
 —Я с вами на скамейках вместе не пил, чтобы со мной на ты говорить, — чуть ли не прошипел, озлившись Белоцерковский.
Головчин выронил вилку.
 —Господа, господа, Миша, Миша, мы на празднике…нельзя же так… тише, тише, — прошипел он, озираясь.

  тПобледневший Сафрон приобнял Захара, пытаясь притянуть к себе и охладить его пыл, но тот зло скинул его руку с плеча, перегнулся через стол к Белоцерковскому.
 — Слышь, кисель старый, я к тебе по-людски, а ты рожи из театра мне строить? Сидишь, блин, как негр среди белых людей и уксусом течёшь. Был бы ты помоложе, не говорил бы с тобой так долго…


  Белоцерковский побагровел, после кровь отлила от лица, челюсть отвисла, раскисшими губами он пытался что-то сказать, но выходил лишь булькающий дробный хрип:
 —Я… я…я… я…
 —Ну, да, да, да, четыре я, — махнул рукой Захар и сел.
 —Молодой человек, — укоризненно сказал Головчин фальшиво-строгим тоном, по всему, смакуя унижение «друга», и повернулся к Белоцерковскому. — Ну, а вы, Михаил Эдуардович, совершенно не правы… вообще, чёрт знает что…
 — Михаил Эдуардович, — передразнил его Захар, наливая себе водки, — таких Эдуардовичей на экране обычно забрюливают, чтобы людям настроение не портили.


  Сафрон вздохнул облегчённо, бросил взгляд на Агнессу. Она всё видела! Злобное торжество сквозило в её бледном лице. Белоцерковский как-то сразу посерел, осунулся, обмяк и сгорбился.
Шёл двенадцатый час ночи. Несколько пар попытались танцевать, но уже не под ритмичную музыку, а под «медляк», тягучие блюзы в исполнении Гарри Мура. После шашлыка отяжелевшие гости потянулись на веранду курить, вышла с ними и Агнесса. Захар потянул за руку Сафрона, предложил выйти на веранду, но Сафрон отказался. К нему подсел седой мужчина в жилете, представился, протягивая руку:
— Твердохлебов Алексей Данилович. Мне Матвей рассказал, что вы из Баку и несколько дней гостили в его семье, а я с его отцом Андреем Сергеевичем учился в одном военном училище. Нас распределили в разные края, меня на Афганскую границу.  Мы переписывались, сейчас созваниваемся, дачи у нас рядом, летом общаемся. В девяностых довелось мне в Баку побывать, как там наши соседи нынче поживают после победы?
— Ликуют, — сказал Сафрон, — а жизнь… как везде — капитализм, но с восточным колоритом. Трудная жизнь, вертится народ, город похорошел, дороги, удобства, торговые центры, иномарки, это уже совсем не Баку девяностых.
—Я лежал там в госпитале в 1982-м. Меня комиссовали, вечерами бродил по Баку с палочкой, восхищался городом. Днём зарывался в кварцевый песок Пиршаги;нского пляжа, блаженствовал, лёжа в солёной йодистой водичке на мелководье, и опять зарывался в горячий песок. Меня приютил главврач госпиталя, полковник, бакинец, Миша Ширалиев, он же мне и лечение Каспием прописал.
Поглядывая на открытую дверь лоджии, за которой слышался смех, Сафрон сказал:
— Известный и плодотворный местный метод, мой отец как-то разбил голень, надкостница пострадала, долго болел, Каспием и песочком вылечился.
— Да, да, раны все затянулись, коросты отпали, боли исчезли. Сейчас иногда побаливает — старость, подагра. Собираемся с женой в Баку, Миша приглашал, как получится не знаю — ковидобесие.
— А вы… поискал нужные слова Сафрон, — с Агнессой знакомы, художник?
— Художник, — рассмеялся собеседник, — пишу анамнезы и пытаюсь стирать тёмные пятна в головах больных, я психиатр.
Он встал.
— Компания с перекура выползает.


* * *
 Головчин с Белоцерковским в очередной раз вышли на воздух, когда народ вышел перекурить на лоджию. В этот раз они не пошли за дом, а перекуривали, грея руки под навесом над дотлевающими в мангале углями. Головчин принялся резко ему выговаривать за поведение, опять предлагал от греха подальше по-английски улизнуть. Но Белоцерковский неожиданно успокоился, глотнув из фляжки, криво ухмыльнулся.
 — Мы, Ваня, в своей работе настолько погружены в человеческое дерьмо, что не испачкаться невозможно. Ещё один ушат пахучей субстанции? Мне даже интересно становится, чем эта пьеса закончится, может быть прозрею, узнаю, в чём же основная причина её злобы, что за страшное предательство я совершил. Пишут, что некоторые люди получают наслаждение от унижения. Проверю, случай удачно подвернулся и чему быть, того не миновать. Идём пить, Ваня, отравленный кофе.

 Головчин озадаченно крякнул, в который уже раз подумав, что счётчик такси тикает.
 — Мазохист. Не ссы, жив останешься, не растекайся лужей, ты же мужик, в конце концов.

  Со своей отвратительной проницательностью Головчин до зуда жаждал развязки, уверенный, что мирно для Михаила этот день не окончится. Они вошли в гостиную, когда гости в очередной раз шумно рассаживались за приведённый в порядок сервированный стол с новой льняной скатертью. На нём стояли керамические вазы с фруктами, ладьи со сладостями, графины с коньяком, блюдо с малюсенькими бутербродами с чёрной икрой, две вазы нарциссов. Девушки подкатили столик с ведёрком шампанского во льду. Мужчины открыли шампанское, разлили его в фужеры дамам, себе наливали коньяк.


  Побледневшие скулы Агнессы резко контрастировали с лихорадочно пляшущим румянцем на щеках. В этот раз за столом произошла передислокация: виновница торжества по-прежнему сидела во главе стола, дамы по правую руку от неё. Захар же, когда стали рассаживаться, шепнув Сафрону: «Рожу этого Эдуардыча не могу видеть», за руку потащил его и занял места слева от Агнессы. Мужчины не возражали и расселись на свободные места. Матвея затёрли, он оказался в конце стола, рядом с Головчиным и Белоцерковским.
 

  Агнесса встала и подняла бокал.
 — Милые мои друзья, я пью за здравие всех присутствующих. Спасибо вам, за верность, дружбу, добрые слова в мой адрес и праздничную атмосферу, которую вы сегодня принесли в мой дом…
Она осеклась, торопливо и горячо поправилась:
 — Нет, нет, ради Бога, не примите эти слова, как на намёк на финиш нашей встречи! Мы можем веселиться до утра, благо мы не в многоэтажке с заботливыми соседями, места достаточно, чтобы разместить всех уставших. Здесь столько было сказано добрых и тёплых слов в мой адрес, дорогие мои, что моя хандра в этот, наверное, грустный день для любой женщины, переступающей порог тридцатилетия, разлетелась в клочья, как облако под ветром. Спасибо, мои дорогие! Пью за вас всех!

Она выпила бокал до дна и бросила девушке у стола:
 — Оксаночка, попозже принесёшь нам ещё шампанского, я хочу пить и радоваться. Сегодня мой день.
 
  Афоня, пошатываясь, встал, поднял рюмку, шум стих.
 — Скажу тебе, Агнесса, совсем без политеса, хотя так и тянет к рифме, от сердца скажу. Ты сегодня королевишна, это твой день, так пей и радуйся сегодняшнему дню! И не грусти о годах, они все твои, жизнь только начинается. Давай на брудершафт, Нессочка, а?
 — А давай, друг Афоня! — задорно тряхнув головой, она встала с бокалом в руке.
Афанасий шёл нетвёрдо, чуть не упал, споткнувшись об отодвинутый стул, но не пролил ни капли из рюмки, выкрикнув весело: «Космонавты в невесомости не падают».  Под скандирование гостей: «Пей до дна, пей до дна», они выпили на брудершафт. Озорно притопнув ногой, Агнесса разбила хрустальный бокал об пол. Афанасий потянулся к ней губами, бормоча: «А почеломкаться по-русски, свет Нессочка?» Она расхохоталась и звонко чмокнула его в губы.
 
 Сафрон хорошо видел, что целуя Афанасия, она скосила глаза на мрачного господина, который встал со всеми, но пить не стал. Присев, она весело проговорила, замахав руками на вставшего с бокалом Правдатворова, по всему, собравшегося превратить начинание Афанасия в ритуал.
 — Дорогие мужчины, я вас всех люблю, но пожалуйста, не повторяйте подвиг Афони. По банальнейшей причине — я столько не выпью. Давайте будем считать, что он представлял весь мужской коллектив в своём чистосердечном порыве.
 

  Захар умело открыл бутылку шампанского, наполнил фужер Агнессы, её подруги прикрыли свои фужеры руками, Захар рассмеялся: «Сачкуете, девчонки, но от судьбы не убежишь». Таня не отказалась, Захар налил себе полный фужер, он изрядно захмелел, щёки пылали. Уже с ужасом Сафрон поглядывал на него, на беспрестанно хохочущую Агнессу, на помрачневшего Правдатворова, Головчина, непринуждённо беседующего с Матвеем, на тревожно позыркивающего на Агнессу бледного мрачного господина, на напрягшегося Твердохлебова и приумолкших подруг Агнессы. Атмосфера сгущалась, электризовалась, как перед грозой.
 
  Неожиданно Агнесса громко сказала:
 — Михаил Эдуардович, отчего вы такой мрачный, не приболели ли?
Все головы разом повернулись к нему, стало тихо. Захар уставился на него с нахальной ухмылкой, Белоцерковский заёрзал на стуле. Он попытался изобразить благодушную улыбку, но вышло нечто похожее на оскал, промямлив что-то вроде «есть немного, но всё нормально». Гости смотрели на него, как на неожиданно проявившегося человека-невидимку, неожиданно проявившегося в человеческом образе. В самом деле, присутствуя, он ухитрялся как бы отсутствовать, не обращать на себя внимания, в общих перекурах, танцах, беседах не участвовал. Все будто прозрели, стало тихо. Головчин решил его выручить:
 — Миша, Агнесса Станиславовна, никакой, переутомился. Всего несколько часов назад вернулся из дальней командировки.
 
  —Ах, извините, расслабьтесь, Михаил Эдуардович, поешьте, выпейте немного, — она повернулась к гостям.
 —Я вам уже коротко представляла моих друзей, но ничего о них ещё не сказала. Иван Панкратович мой надёжный деловой партнёр, руководитель крупной юридической фирмы, — показала она рукой на Головчина, тот встал, коротко и картинно раскланявшись.
 
 — О Михаиле Эдуардовиче особо скажу. Рекомендую и прошу любить и жаловать. Прекрасный юрист, мой добрый гений и благодетель, телохранитель даже (глаза её сверкнули), большой друг моих покойных родителей, отец перед смертью доверил ему мою судьбу. Если бы не он, я бы до сих пор, наверное, прозябала на чернозёмном Юге, лузгала семечки с подругами на лавочке, а не была бы с вами сейчас в этом прекрасном доме, именно благодаря энергии Михаила Эдуардовича. В детстве я его звала Томом Хагеном и дядей Мишей, чмокала в щёку, когда он появлялся в моём отчем доме.


 Белоцерковский напрягся, натянуто улыбаясь.
 —Так чего ж мы за такого хорошего человека-то до сих пор не выпили? — простодушно воскликнул Афанасий, — наливаем, друзья, наливаем.
 —За Михаила Эдуардовича, — встал он с поднятой рюмкой, — друг Нессочки, тем более такой друг — наш друг.

  Белоцерковскому пришлось встать. Скромно улыбаясь, он выпил. Выпили и мужчины, в этот раз без Правдатворова. Он мрачно смотрел на Белоцерковского, покручивая на столе рюмку с коньяком, две дамы опять сделали вид, что пьют. За них отдувалась Таня, она бесстрашно не пропускала ни одного тоста. Агнесса смотрела на Михаила тяжёлым испытующим взглядом, в котором полыхнула неприкрытая злоба, пить не стала.
 
  Белоцерковский глянул на неё исподлобья и быстро опустил глаза к столу. Головчин шепнул ему на ухо:
 — Да-а-а, женщина-загадка, фам фаталь. Не прелюдия ли началась?
Михаил непонимающе глянул на него, кажется, он впадал в ступор. Головчин раздражённо от него отвернулся. Матвей сидел тихо, часто посматривая на Агнессу. Её весёлость казалась ему всё более зловещей, поведение странным. Он списывал всё на опьянение, но списывал неуверенно, неясно чувствуя какую-то цель в её необычном поведении.

 Магия человека-невидимки Белоцерковского испарилась, про него быстро забыли. Человек в морском кителе артистично посы;пал остроумными анекдотами в лицах и приковал к себе внимание гостей. Девушки ввезли тележку с кофейными чашками из тончайшего фарфора, дымящийся кофе в турках, блюдо с крохотными пирожными.  Гости с вздрогнувшими ноздрями жадно потянулись к ароматному кофе. Правдатворов одним глотком опрокинул рюмку коньяка, отпил кофе и принялся нервно разглаживать невидимую складку на скатерти, гости переговаривались, наслаждаясь кофе. Агнесса ласково глянула на Захара с Сафроном.
 —Вижу, мои новые друзья Сафрон и Захар пришлись ко двору. Друзья, я познакомилась с ними недавно. Позавчера мы вместе провели замечательный день в Эрмитаже, ребята изъявили горячее желание культурно просветиться и побывать в храме искусств. И вот сегодня они здесь и неожиданно сделали дорогие моему сердцу подарки и угодили. Оксана, подай мне, пожалуйста, икону, она за моей спиной на комоде, — попросила она девушку.

  Головчин наклонился к уху Матвея, раздражённо шепнув:
 —Каков наш любимец вечно юной феи, а? Скромный гость с Востока, всех успевает обскакать, однако, хвалю!
Матвей осовело, кивнул головой.
 — Шустрый, как веник, а что с Михаилом Эдуардовичем? Будто лопату проглотил, со мной не поздоровался, руку не подал.
— Видимо проглотил, — подмигнул ему Головчин.
 —Захар подарил мне прекрасную икону Николая Угодника — Агнесса подняла икону над головой, — удружил, Захар, удружил, спасибо, дорогой…
Захар расплылся в улыбке, бросив быстрый взгляд на Сафрона.
 — А Сафрон… продолжила Агнесса, передав икону девушке, — Оксаночка, там ещё гравюра, дай мне её, пожалуйста.

  Девушка замешкалась у комода, на котором лежали подарки гостей.
—Девочка моя, это такая медная картина, — рассмеялась Агнесса.
 Она прижала гравюру к груди, после подняла над головой. Агнесса быстро говорила:
 —Друзья, это удивительно! Сафрон впервые в Питере и даже в России, он из Азербайджана, мистик и верит в чудеса, интересный человек. Какое-то мистическое чутьё привело его в одну из наших комиссионок, где его ждала гравюра моей Святой! Моя Святая, Святая Агнесса Римская мученица! По легенде двенадцатилетняя девочка-девственица с прекрасными волосами жила во времена жестоких гонений христиан и приглянулась знатному римскому вельможе сыну префекта, но поскольку она была тайной христианкой и приняла обет безбрачия, то вельможе отказала. Разгневанный правитель, узнав о её христианстве, выставил ультиматум: или она поклониться римским богам, или её нагой отправят в бордель. Она отказалась поклониться. Времена были суровые! Бедняжку обрили, раздели, но её прекрасные волосы тут же отросли и прикрыли её наготу. Множество мужчин пыталось овладеть девственницей, но их желания исчезали рядом с ней. Её продолжили мучить, решили сжечь, но костёр не разгорался. Римский солдат остановил мучения несчастной, отрубив ей голову.
 — Потерявши голову, по волосам не плачут, — еле слышно пробормотал Правдатворов, глядя в стол. Он был пьян, бледен и взвинчен.

  Гравюра пошла по рукам. Савелий, мужчина в морском кителе, рассмотрев гравюру, пожимая плечами, передал её Афанасию.
 — Спору нет, работа мастерская. Понимаю, дорогая Нессочка, и вполне разделяю твой восторг и умиление в отношении святой девочки с твоим именем и совершенно не хочу тебя обидеть. Я человек верующий, неплохо знаком с историей христианства. Без сомнения у католиков было множество великих просветителей и подвижников веры, но меня всегда брала оторопь от количества одинаковых повторений в католических сюжетах о своих мучениках, так сказать низового уровня, людей обычных. К слову, например, святую Катерину казнили за то же, что и святую Агнессу, — она отказалась поклониться римским богам. Головы, конечно, рубили и живыми жгли, распинали, а количество таких мучениц и подобных сюжетов с описанием их подвигов огромно. При этом в новых католических странах Южной Америки сюжеты, ничтоже сумнящеся, переиначивали под свой национальный колорит, а своим мученицам давали родные испанские имена. Я сам не лишён чувства умиления, не могу без слёз читать о мучениях подвижников христианства первых веков, но, когда дело доходит до пересказа непременных чудес, связанных с мучениками, во мне восстаёт рационалист и скептик. Все эти излечения больных, до появления пенициллина, общение с прокажёнными с антисанитарными подробностями, чудеса чудные, извините, голова моя отказывается принимать. И сами подвиги мучениц и мучеников, простите, чем-то порой напоминают мне Голливудские блокбастеры о людях со сверхспособностями. Да, западный мир дал нам удивительных поборников веры, но как-то духовные подвиги наших русских святых, уж извините, мне милее, как-то поделикатнее, так сказать, их духовные подвиги. А языческие боги, это знаете, вообще нечто…поклоняться богам с нетрадиционной ориентацией Зевсу и Аполлону, любовников Ганимеда и Нарцисса, или индийской богине Кали с клыками во рту и бусами с человеческими черепами, я уж о Вавилонских жертвоприношениях Ваалу не говорю, увольте.


 Афанасий, рассмотрев гравюру, передал её Головчину, говоря:
 —Что тебя удивляет, друг Савва? Людям необходимы чудеса, они жаждут их, а уж в беде и болезнях любой молве поверят, к мощам святых поедет и закоснелый атеист, когда припечёт. Это и в нашем разорванном индивидуализмом безбожном мире до сих пор работает, хотя уже становится антиквариатом. Чудом теперь считают новую модель айфона или голый флешмоб сопляка, пишущего с ошибками, а невидимое мировое правительство возводит чуть не в лик святых дурочку Гретту Тумберг, озабочено пугающую мир пукающими коровами, портящих экологию, изобретают новые гендеры и вирусы. Но соглашусь с тобой, Савва, что наши герои духовных подвигов были поделикатней, х-мм, своих западных коллег, это ты прекрасно сказал. Нам, русским, всегда хотелось не просто чуда — чуда мессианского, вроде града Китежа, хотелось слышать звон колоколов и сладостное пение из озера, Москву утвердить Третьим Римом, даже большевики пытались сказку сделать былью. А сами наши сказки, друзья? Во всех добро побеждает зло, в них, мораль — добра в мире больше. Ты сделай сначала доброе дело и тогда тебе, как в известной русской сказке, помогут и яблонька, и печь, и речка…
 
  —А мне деликатно должна помочь живая вода, — пробормотал Правдатворов, сидящий рядом с ним, и опять залпом опрокинул рюмку коньяка. Афанасий глянул на него недовольно и продолжил:
… отсюда наши Серафим Саровский, с его проповедью: «Стяжи дух мирен — и тысячи спасутся вокруг тебя», Ксения Петербургская, по ночам таскающая кирпичи в строящийся храм, Пётр и Февронья, Сергий Радонежский и несть числа нашим святым…
Он наклонился к уху Правдатворова.
 —Аркаша, что с тобой? Не разгоняйся, ты уже хорош, мешаешь шампанское с коньяком, окстись.

  Правдатворов покорно закивал головой, улыбаясь.
 —Торможу, торможу, торможу, договорились, друг Афоня. Вот только шампанским залакирую, г-мм, между лафитом и Клико, что называется.
Головчин с гравюрой в руках собрался было высказать своё мнение, но с недовольным лицом вынужден был остановиться, а с интересом слушавший полемику Сафрон, неожиданно живо проговорил, краснея:
 — Я думаю, что люди всегда люди, среди них есть и жестокосердные и с сострадательными сердцами. Думаю, что само время, в котором появилась новая идея человеколюбия, подогнало простых людей, смотревших на расправы над христианами, вызывать сострадание в сердцах. О римской знати говорить не приходится, уже во втором столетии новой эры, общины христиан были арестованы, истерзаны, преданы смерти, Византия была разорена Септимием Севером. Знаете, какое мнение высокомерных патрициев было в это время на фактический геноцид христиан? Губернатор Цецилий Капелла весело воскликнул: «Какой чудный день для христиан!» Они смеялись над смирением христиан! Думаю, что душевные переживания очевидцев расправ и создавали ореол святости мучеников за веру. Передавались события устно и, естественно, они обрастали сказочными подробностями и нестыковками. Должно было явиться христианству, чтобы изменить мировоззрение. Если не ошибаюсь, случай с Агнессой Римской произошёл во времена Диоклетиана, полководца, завоевателя. Он христиан не щадил, их бросали в амфитеатрах диким зверям, закрывали церкви, жгли книги, Времена были суровыми, жестокими с непрекращающимися войнами, люди привыкали к крови. И только в третьем веке нашей эры Константин I всё же запретил растерзание людей на аренах, а лишь спустя сто с лишком лет, запретили гладиаторские бои, извините за длинноты, исторический процесс медленен … впрочем, вы всё это знаете, — густо покраснев, Сафрон замолчал. Бросил быстрый взгляд на Агнессу, она смотрела на него ласково. Захар поймал эти переглядки, недовольно засопел, но ничего не сказал

 На спич Сафрона быстро откликнулся Твердохлебов к неудовольствию Головчина, опять не успевшего заговорить:
 — Крови и зрелищ. Правильно мыслишь, друг Сафрон, но кровушки, ой, много пролилось в христианском мире, римская прививка кровью долго ещё работала, да и сейчас работает. Посмотрите,  какие грандиозные, так называемые спортивные ристалища с тысячами зрителей и мужчин и женщин устраивают сейчас, с трансляциями на весь мир!  На аренах, под лучами прожекторов бьются окровавленные атлеты, молотят друг-друга ногами руками, ногами, душат под восхищённый ор зрителей, не бесплатно, между прочим — рынок. Новое — хорошо забытое прошлое
Правдатворов хотел выпить, но графин был пуст. Он раздражённо и негромко буркнул:
 — Выпили всю кровь.

ьАфанасий опять наклонился к его уху:
 —Аркадий, завязывай! Ты ведёшь себя непристойно. Что с тобой?
Аркадий приложил палец к губам.
 — Молчу, молчу, добрый друг Афоня.

  Головчин наконец, дождался тишины, с обиженным видом передал гравюру Белоцерковскому, тот растерянно её взял.
 — Находясь среди профессионалов насчёт работы мастера скромно промолчу. С древней историей, господа, я, вообщем-то, на вы, хотя интересуюсь, так сказать, по-дилетантски. Исторический сюжет трогательный, господа служители Муз, даже козочку автор прилепил для эффекта, Агнца собственно, что такое Агнец в мифологии верующих, надеюсь, не стоит вам разъяснять — символ непорочности, так сказать…

  Твердохлебов в этом месте неожиданно громко расхохотался, сказав: «Ох, спасибо, что нас просветили».  Головы гостей повернулись к нему, а он, как ни в чём не бывало, взял с блюда пирожное и налил себе кофе. Головчин посмотрел на него удивлённо и продолжил с недовольным видом:
— Собственно, я ничего не имею против высокого искусства на религиозные темы, это мировое достояние культуры, но век другой. Помните, что Блок сказал ещё о девятнадцатом веке? Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век! Век акций, рент и облигаций экономических доктрин, конгрессов, банков, федераций, м-да …  куда девственному девятнадцатому до нашего двадцать первого космического, компьютерного и мелочного, веку инсталляций, непотребных реалити шоу, Тик Тока и кича. Половина населения ни разу в Эрмитаже не была, поход в торговый центр самое культурное семейное мероприятие.  А искусство… по законам жанра это теперь отличный музейный и аукционный бизнес, в котором вертятся огромные деньги, где покупатели покупают шедевры для поднятия собственной значимости, не из-за любви к искусству, а потому что это хорошее вложение денег.  Священные лики можно теперь купить в церковных лавках, тоже ещё тот, хе-хе, бизнес…

— Это очень великодушно с вашей стороны, что вы ничего не имеете против высокого искусства, — хмыкнул ядовито Твердохлебов и деловито попросил Еву, — Евонька подвинь-ка ко мне блюдо с пирожными, они просто чудо.


  Компания не смогла сдержать улыбок, а Головчин, бросив растерянный взгляд на Твердохлебова, застыл с открытым ртом. Как? Кто-то посмел перебить его в присутствии людей! Но слов он не нашёл, хорошо понимая, что превращать полемику в ссору на празднестве с незнакомыми людьми совсем не актуально. Однако совсем сдержаться не смог и пнул Твердохлебова, оскаливаясь:
— Уважаемый, поосторожней со сладким.
— Вашими молитвами, — промычал Твердохлебов с набитым ртом.
Возникла тягостная пауза. Женщины опустили головы, мужчины недоумённо переглядывались, Аркадий вертел на столе чайную ложечку, Матвей смотрел куда-то в сторону, Захар шепнул Сафрону на ухо: «Чё такое, брат, сбой программы?»
Спасла Головчина Агнесса, сказавшая:
— Вы совершенно правы, Иван Панкратович, вырождение налицо.

  Она посмотрела на Михаила. Он до сих пор сидел с гравюрой в руках, не зная, то ли предать её Матвею, который, кажется, совсем этого не хотел, то ли поделиться с обществом мнением, не нарушив возникшую дискуссию. Что сказать он совершенно не знал, но и передать гравюру Матвею трусил, боясь показаться невоспитанным не высказавшись. И в этот-то момент Агнесса обратилась к нему, застав врасплох.
 — Михаил Эдуардович, а вы помните мою козочку Неську? Вы её любили, капустой из рук кормили…


 Белоцерковский вздрогнул. Гости дружно повернули к нему головы, вновь обнаружив человека-невидимку. Весь вечер его не замечали, а глянув на него, быстро отводили взгляд, как от чего-то неприятного, заставляющего ёжиться. Все смотрели на него с интересом и он вынужден был прокашлявшись сказать:
 — Прекрасно помню, Агнесса Станиславовна. Прелестная козочка была…
 — Интересно кто бедняжку съел, — усмехнулась Агнесса, — Михаил Эдуардович, да уж звали бы меня Агнессой, не подлаживайтесь под официальный тон, будто нас связывают лишь деловые отношения. Я вас с детства знаю, дядей Мишей звала, считай, с вами выросла, отец вам доверял, мама уважала. Ах, извините, вы, кажется, хотели высказаться? — усмехнулась Агнесса.
 —Я… я не знаток… понимаю, вещь имеет для вас особое значение, но как о предмете искусства ничего не могу сказать — профан…
 — Ну, ну, не прибедняйтесь, — перебила его Агнесса, — мы с вами в Лувре были, где вы лихо рассказывали провинциальной девушке о некоторых шедеврах.


  Белоцерковский покраснел, заёрзал, все смотрели на него.
 —Агнесса Стани… я был молод, тогда у меня ещё оставалось время жить полной жизнью, интересоваться многим, что интересует людей образованных. Но моя бумажная профессия, увы, оставляет мало времени для полноценной жизни. Профессия требовала от меня погружения в зыбкие трясины закона, а в моей практике случались дела, где часто речь шла о жизни моих доверителей, о их судьбах, благосостоянии…

  Тут Белоцерковский сбился и замолчал, сообразив, что несёт бред.  Головчин еле сдерживал смех, но смотрел на него уважительно, согласно кивая.
— Зыбкие трясины закона? Конгениально, — рассмеялся Твердохлебов, Головчин уже смотрел на него с перекосившимся лицом. Агнесса усмехнулась.
 —Г-мм, зыбкие трясины закона… интересно, интересно. По мне, так ничего не изменилось с варварских времён Диоклетиана, люди те же, трясины закона остались зыбкими, даже стали зыбче. Мир получил в наследство Римское право и термины-афоризмы, а в сносках к нему право новых сластолюбивых вельмож, префектов и богатеев вести себя так же, как приближённые Диоклетиана. Ну, вот взять историю Святой Агнессы… разве сейчас не повторяются такие же истории с невинными девчонками, про которых теперь не слагают трепетные легенды? Промелькнёт новость в новостной ленте и забыта. Нет, нет, нет, без костров, острых мечей, обривания волос удовлетворяют свою похоть новые патриции, развращая малолетних Настюх, Людмилок, Надюх. Туземцев завлекали блестящими бусами, сейчас заманят глупенькую айфоном, обещаниями сладкой жизни. Отвратительно, но ещё отвратительней, когда изверги берут своё силой, поганят чистоту, ломают жизнь, в полной уверенности своей патрицианской неподсудности и, кстати, нередко убивают. Вам, случаем не приходилось, Михаил Эдуардович, участвовать в защите таких нынешних юных мучениц?


   —Это не мой профиль, — стушевался Белоцерковский, в голосе Агнессы он услышал рокот грозового неба, — в основном мне приходится работать по имущественным спорам, с недвижимостью, землёй.
 — Да, да, с землёй… земля … это важно, люди после и всё же, — она смотрела на него пристально, — но представить себе ситуацию вы же можете. Предположим, вы берётесь защищать пострадавшую девчонку, видите ясно суть дела, её невиновность и невинность. Сможете ли вы защитить её в нашем… новом Риме? Захотите ли в зыбких-то трясинах?
 —Это, знаете, моделирование ситуации, всё от ситуации, обстоятельств зависит…
— Зыбкие трясины закона? — вытирая рот салфеткой, хохотнул Твердохлебов, удручённо покачивая головой, — надо же, трясины.
Все рассмеялись, Агнесса улыбнулась, глянув на него, Головчин уже кипел, пытаясь собраться.
 — Может в вашей юридической практике, Иван Панкратович приходилось такие дела вести? — посмотрела на него Агнесса.

  Головчин глянул на Белоцерковского, скверно ухмыльнулся.
 —Я ещё больше, чем Михаил Эдуардович ежедневно погружён в трясины человеческих имущественных и земельных разборок, таможенных сложностей, что тоже не сахар, иногда и с гладиаторскими боями заявителей. Такими делами, слава Богу, не довелось заниматься, да я бы и не взялся. Обычно такие дела, как горячие пирожки расхватывает особый класс известных и бесхребетных модных и медийныз юристов, набивших руку и бумажник на защите оных обвиняемых. При этом, и обычно, — большая часть юных красавиц совсем не святые, сами и лезут в петлю, предполагая счастливый финал с разводом и получением хорошего отступного куша. Невинно пострадавших, как правило, защищают бесплатные адвокаты, этакая дуэль адвокатов выходит: у одного в руке шпага, а у второго веник. Но возьмись я за такое дело, чего я себе не представляю (Головчин состроил скабрёзную рожу), я бы наперёд учёл прозаичный итог разбирательств. Прошу прощения, это возможно прозвучит цинично, но главное обстоятельство в таких случаях в наши демократические времена, впрочем, как и в прежние, стерилизованные советской нравственностью, всегда наличие денег и общественное положение обвиняемого. Олигарх, бизнесмен средней руки или даже мелкий чинуша районного масштаба против бедной, подчёркиваю, бедной материально и глупой девчонки, г-мм, — танк против охотничьего ружья.
 
 — Ну, а если вы всё же весь талант свой приложите и принципиально пойдёте до конца, вас же этому учили, вы же присягу давали? По-человечески, — Агнесса смотрела на него пристально.

 Головчин пожал плечами.
 — Оппоненты постараются бедную девочку и родителей купить, что частенько и делается с успехом.
 — Ну, а всё же, всё же, если адвокат и пострадавшая упрутся, пойдут до конца? — не отстала Агнесса, — добьются они правды?
 — Разберутся и с адвокатом и девочкой, методы известны. Да что мы обсуждаем? Ведь в большинстве случаев решающий голос у судьи, а он обычно куплен. С чего это у судей и прокуроров особняки и счета, с какой такой зарплаты? Слышали про судью из Краснодара, что дочери недавно свадьбу справила на два миллиона баксов со столичными звёздами эстрады? Где деньги, Зин?
 —Видели, — продолжила Агнесса, — но ведь пишут, что того или иного вельможу всё же иногда сажают. Закон срабатывает? Трясины иногда твердеют?
 
— Сажают, сажают, бывает, — ухмыльнулся Головчин, — ненадолго. Или амнистия подоспеет, или пересмотр, или ещё как-то срок скостят, да и сидеть будут с определённым комфортом и без поползновений отщепенцев и насильников. Но и за тюремный комфорт им придётся платить. Пожлобятся, дадут им вкусить тюремной жизни в воспитательных целях, чтобы щедрей стал. Господа нынче такие, даже ради своей свободы жмутся, торгуются. Вы забыли про недавний казус с великой, хе-хе, художницей, пассией проворовавшегося и уволенного министра обороны? Мошенницу приговорили к пяти годам, месяц в колонии и на свободу с чистой совестью! А Собчак, взрослую лошадь, которую почему-то ласково зовут, как пони, Ксюшей? Отняли и тут же вернули изъятые у неё полтора миллиона «зелёных». Говорят… (он ухмыльнулся и многозначительно поднял глаза к потолку), с неба позвонили. И что ж говорить о не святых девчонках-то…вот недавно нам сообщили, что голливудская дива Ким Кардашьян из Лос-Анжелеса слетала в Париж на личном самолёте, чтобы купить в какой-то лавке их фирменный чизбургер, купила, слопала, и домой улетела. Наши девчонки о такой же жизни мечтают, планку ставят высокую.
 
 —Так зачем вы все нужны тогда, — расхохоталась Агнесса, — если так рассуждаете?
— Зыбкие трясины закона, Нессочка, — сказал Твердохлебов, многозначительно, с усмешкой, подняв руку с вытянутым пальцем к потолку, — антиномия зыбких трясин.
  — Ощущение, уважаемый, что вы нам про какую-то наркострану на задворках земного шара рассказываете, — сказал Афанасий, глядя на Головчина.
 — Отчего же, голубчик. Расеюшка, Расеюшка родная. Перенимаем передовой мировой опыт, — снисходительно улыбнулся ему Головчин и повернулся к Агнессе, скашивая глаза на нервно потирающего висок Михаила. — А что это вас эта тема заинтересовала, Агнесса Станиславовна?
 
  —Новости читаю, сплошь и рядом подобные случаи. Народ будто сбрендил, пустился во все тяжкие, страшно становится за будущее мира.
 — Бросьте, деффчонки-то нынешние не курсистки благородные, отвязаны от привязи, Агнесса Станиславовна, — весело блеснул глазами Головчин, — сами нарываются, дурёхи, опившись свободы самовыражения и оголения. Я разок как-то заглянул в Тик-Ток глянуть на свободу самовыражения и оголения молодёжи. Мировой тренд, хе-хе.

 Тут он победно оглядел гостей, горько вздохнул, махнул отрешённо рукой и не смог не козырнуть эрудицией, похоже статус спикера его согревал:
 — Суета сует. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

  Твердохлебов, обведя взглядом гостей, внимательно слушавших неожиданную полемику, сказал:
 —Нового действительно ничего нет, прав мудрец — люди всё те же, только мир в очередной раз вышел из пазов, как говорят американцы, по-нашему — порвалась связь времён.

  Сафрон стеснительно заговорил:
 — Мне кажется, что люди до Рима имперского вполне обходились без юридических законов и довольно долго. Жили по законам данных Богом или Бога;ми, по определённым заповедям и разумных требованиях человеческого сообщества. В первом Риме, до императоров и Римского права, сына царя Тарквидия изгнали за то, что он надругался над целомудренной девушкой, так решил народ. Не казнили, а изгнали. Но я уже много раз читал, что оправдательных приговоров в сегодняшней России ничтожно мало, а попадая под эту болотную функцию, у людей практически нет шанса быть оправданным, их меньше даже, чем в царской России. Вспомните, суд присяжных оправдал Веру Засулич, застрелившую Петербургского градоначальника за то, что он устроил унизительную порку заключённого, нарушив закон.
 — Сейчас Засулич дали бы пожизненное, — пьяно мотнул головой Правдатворов.
 —А в СССР бы расстреляли, — перебил его Головчин, — Сафрон, дружище, по каким заповедям жили? Страшно читать Библию, что тогда творилось! Кровища и беспредел! У людей не было юридического сознания, Рим тоже так долго жил, пока это сознание не закрепилось в законах и головах. А Засулич, кстати, слиняла за бугор, понимала, что с ней будет.
 

  —Юридическое сознание? Оксюморон какой-то. Сознание —  философский термин, высшая, свойственная только человеку форма отражения объективной действительности. Каким образом его, это ваше сознание, внедрить в голову каждого человека, чтобы он перестал резать, убивать, насиловать, захватывать чужое, мародёрствовать? Чип в голову вставить? Заставить выучить уголовный и другие кодексы наизусть, экзамен ввести? Как, если люди нашей страны прекрасно видят эту самую объективную реальность, в которой любая власть нарушает ею же писаный закон самым наглым образом и к закону обратиться не могут? — сказал Афанасий
 — Нам ещё расти, и расти до Европы, — пренебрежительно отмахнулся Головчин, глянув на него раздражённо, — процесс осознания долгий.

  Правдатворов усмехнулся, рассмешив мужчин.
 —На лагерной шконке он точно долог.
Савелий с сомнением мотнул головой.
 — Юридическое сознание, как вид сознания человечества? Подчинение воли существа букве закона? В племенных древних обществах, закон позволял жертвенные убийства, сжигание детей в Ханаане, Карфагене, а в вильной Украине — це Эвропа, в русской Одессе, орава вурдалаков с современными телефонами, в новом веке восторженно жгла людей в заблокированном здании, добивала спасающихся. По какому закону? По ханаанскому? Законы власть создаёт под себя. При тиране закон будет тираническим, при короле монархическим. Коммунисты хотели всех уравнять, отрицая Бога, при практически идеократическом правлении продержались на время человеческой жизни, «меченый» юрист Горбачёв соглашатель и предатель, Ельцин — под стопочку опёрся на воров либералов. Чем кончится нынешнее положение страны, а оно, ведь, по законам истории — ничто не вечно под луной, — когда-то закончится, попробуй угадать. Задолго до нашей эры возникло отвратительное выражение человек человеку — волк, англичанин Гоббс в новейшее время, через тысячелетия, согласился с этим, наблюдая жизнь своей родины и Европы. Постмодернисты утверждают, что истина не достижима, но сразу же думается: истинно ли утверждение, что истина недостижима? Так же с законами, созданными людьми, вполне тот же вопрос можно задать: истинен ли тот или иной закон? Законы пишутся властью осознанно под себя любимых и окружения. Но закон есть, один и истинный — закон Божественный. Отойдя от него люди могут стать ханаанянинами, дойти до антропофагии и чёрт знает до чего ещё страшного.

  Сафрон, краснея, сказал:
— Согласен с вами. Подкапывать фундамент священного стали задолго до постмодернистов, поработали просветители со своим деизмом. По их теории — Бог завёл механизм часов в первый миг творения и больше не вмешивается в работу механизма, то есть Бог рационален, мир — механизм, разум — единственный критерий познания. Как тут не вспомнить: сон разума рождает чудовищ?! Вольтер говорил: я не разделяю ваших убеждений, но я отдам жизнь, чтобы вы могли их высказать. Интересно, чем бы он подтвердил своё высказывание в наше время, когда существует так называемая «одобренная» повестка» и «отмена культуры, от которых отклонение в сторону запрещено?

  — Или, чтобы он сказал на это великолепное нынешнее black lives matter? — рассмеялся Савелий, — ведь это выражение унижает чёрных! Уже отменено: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил»? Хотя… Вольтер ещё тот фрукт был, вывернулся бы.

  — Браво, Савелий! Или об остракизме людей, нарушающих повестку. Ирландская певица Шинейд О Конор порвала на концерте фото Папы Римского и получила обструкцию свободного общества. Не с бухты барахты: девочка провела детство в католическом монастыре, вкусив все радости закрытого образования. Результат? Оплёвана, осталась одна, всеми брошенная, больная. По мне, все эти новые веяния ногами стоят в релятивизме.  И эта идея, не то же самое, что слова Сократа, который отбивался от своих судей словами: я знаю, что ничего не знаю, смысл разный, — он говорил о многозначности знаний. Мне ни раз приходилось спорить с атеистами и что интересно, — они старательно избегали утверждения, что Бога нет. Словно боялись уличения в том, что это тоже будет притязанием на истину. И вообщем-то, закон не всегда справедлив, а справедливость не всегда законна.

  — В тютельку, — согласился Твердохлебов, а порядочно захмелевший Иннокентий, подняв руку со сжатым кулаком в знак одобрения слов Сафрона и повернулся к Головчину.
 —Что ж получается, Иван Панкратыч, — есть древняя функция, которая должна поддерживать порядок. Но она же всегда и создаёт напряжение в обществе, оправдывает мерзавцев и затыкает рот честным людям. А мерзавцы неподсудны, так сказать, приближены ко двору. Сюзерены и вассалы? Чем это кончилось в прошлом веке хорошо известно. Кривоватое это юридическое сознание. Пора уже серьёзно наказывать юристов с кривым юридическим сознанием. Я бы таких за неправомерные решения…
 — На кол? Ссылал бы на Сахалин? — принуждённо рассмеялся, не дав ему договорить Головчин.
 —Почему же на кол? — упрямо качнул головой Иннокентий.  —  Провинившихся юристов пожизненно лишать профессии…
 —И создать ещё один полицейский отдел по надзору за юристами, — опять не дал ему договорить Головчин, — и отдел по надзору за полицией, занимающейся надзором за юристами?! У вас я вижу тут коалиция революционеров от искусства, 
 

 —А насильников кастрировать и не химически, а натурально, — стукнул по столу Правдатворов с фальшиво строгим лицом, заставив гостей рассмеяться. — Но, господа, ведь нет худа без добра! Представьте, сколько прекрасных дискантов и теноров обретут обедневшие талантами оперные театры страны!
Взяв бутерброд с икрой, он съел и пропел под смех гостей: «Что наша жизнь… икра».

  Сафрону показалось, что хотя Аркадий говорил эту саркастическую тираду с претензией на острословие и весёлым тоном, но он напряжён, зол и явно юродствует. Он уже давно заметил, как из весёлого и непринуждённого настроения в начале вечера, он перетёк в угрюмое и подавленное состояние и погружён в какие-то невесёлые думы.

 Правдатворов неожиданно добавил:
 — Ну, их к шутам юристов-пофигистов, трясины — у нас праздник. Агнессочка, а нельзя ли нам, наконец, дружно выпить за здравие женской половины нашего дружного коллектива? Так сказать, за ядро человечества, питающее живительной силой сильную его часть…
—Аркаша, тебя опять понесло, «питающее живительной силой?» Это прямо-таки тост каннибала  после сытного обеда. Если ты заговорил таким высоким слогом, значит, скоро услышим от тебя очередные оды, — расхохотался Афоня.
 
  Аркадий глянул на него рассеяно, голова его клонилась на грудь, он вздёрнулся. Глянув на него внимательно, Агнесса повернулась к девушке, кивнула ей. Минут через пять появился на столе коньяк. Правдатворов тут же оживился, налил себе, встал с рюмкой, по-кавказски высоко отставив локоть в сторону, выдав с грузинским акцентом:
 —Друзья. В лице прэкраснай ымынынницы, хачу выпит за наших жэншин, за красавиц, за украшение нашего стола и жизни. Кстати, нэзамужные, какие нэвэсти, вах, вах! Цвэткы граната! Мушыны! Орлы поднэбэсние, посмотрите какой дабича!
Компания дружно и весело подняла фужеры, рюмки, но уже без прежнего энтузиазма, даже мужчины не допили коньяк. Захар совсем отяжелел, с отвращением мотнув головой, он отставил от себя полную рюмку, а Таня даже не смогла поднять фужер. Икнув, побледнела, закрыла рот ладонью и рысью убежала, опрокинув стул. Проводив её взглядом, Агнесса наклонилась к Еве и Майе, что-то шепнула им, они рассмеялись, согласно кивая.
 
  —А, в самом деле, девчонки, — весело воскликнула Агнесса, — посмотрите, какие женихи завидные! Молодые, симпатичные, полные сил, достоинства. Захара, Сафрона и Матвея даже не стоит обсуждать. Есть и постарше, ничего себе так мужички. Аркаша — красавец, умница, эстет, эрудит…


  Аркадий перебил её.
 — Господи помилуй, конкуренция слишком серьёзная. Я исключаю себя из списка, буду в тайне грезить милостью королевы, уединяясь в провинции.
Кажется, это откровенное признание Аркадия не явилось новостью для общества, все заулыбались. Сафрон зачарованно посмотрел на Аркадия: «Грезить милостью королевы? Влюблён давно и без успеха? Вот от чего у него такое настроение! Поссорились?»
 —Ты мой лучший друг, Аркадий, — ласково сказала Агнесса и глянула весело на троицу однополчан, — Вот три прекрасные кандидатуры холостяков. Инннокеша, девочки, сама сила и надёжность, как камень, с которым он работает, памятник при жизни точно любимой изваяет. Савелий — актёр, философ, жизнь семьи приведёт в строгое соответствие науке. Афоня, хотя в сантехнике не разбирается, зато поэт, повар экстра-класса, одна важная проблема в семье точно будет решена…
 —Наша холостятская троица через это счастье уже прошла, — буркнул Иннокентий.
 —Можно в очередной раз попытать счастья, — рассмеялась Агнесса с нервной весёлостью, щёки её горели.
 
  Сафрон ничего уже не понимал, темы разговора так часто менялись. Ощущение театральности происходящего охватило его, казалось, что словно задана импровизация на заданную тему, а собравшиеся — актёры и знают свои роли. Он стал вглядываться в лица и остановил себя: «Бред какой-то! Что ты несёшь, какие актёры, какой спектакль? Живые люди, выпили, расслабились, просто Агнесса много выпила».  Он посмотрел на неё: она была напряжена, руки лежали на столе, правой рукой поглаживая левую, глаза потемнели. И неожиданно его осенило: «Да вот же режиссёр! Она же всё время задаёт темы, ведёт к чему-то, о чём никто пока не знает и не догадывается!  Хотя … кто-то возможно и в курсе?»
 —Ну, нет, — Иннокентий хихикнул, — разведённые мужчины — это жестоко травмированные люди. Я уже успел вкусить уксуса супружеской жизни в полной мере. Нет, друзья, к таким акциям я не готов, увольте. А памятник при жизни, хе-хе, — это, пожалуйста, могу. Пока жив — это мой хлеб.


  Савелий многозначительно поднял вверх палец с весёлыми глазами.
 — Супружество — лучший антипод дуализма, признающего равными и духовное и материальное начала. Но моя бывшая поколебала мою уверенность в дуализме, нужно сказать, твёрдо и аргументировано, отстаивая верховенство материального. Хорошая женщина, какие пельмени лепила! Я развёлся с ней, хе-хе, во имя науки, разумеется. Говорят, не зарекайся, но я уверен, что, если даже следующая будет терпимой дуалисткой, ни одна женщина долго не выдержит моих философских недостатков. Во-первых, — я заядлый курильщик и везде теряю пепел, прожёг все кресла, во-вторых, по часу моюсь в совмещённой с туалетом ванной комнате и так запариваю пространство, что капает с потолка и заливает пол, а в-третьих, пардон, храплю, — закончил он под смех компании.
 
  А я аж дважды вкусил того же, что и Кеша с Саввой, — вступил Афанасий, — на короткий завтрак и долгие пятилетние обеды, которые мне самому и приходилось готовить, поскольку моя вторая берегла ноготочки. Так что и меня увольте, волос у меня на голове осталось на две семейные трёпки. Если и женюсь, то только, пардон, что называется на доброй бабе, именно бабе, без университетского образования, прекрасной розовощёкой поварихе откуда-нибудь из-под Архангельска или Вятки, которая будет заглядывать мне в рот и приносить обеды в мастерскую.
 
 — Не зарекайтесь, мужчины, — усмехнулась Агнесса, посмотрев на Головчина, — Иван Панкратыч… мог бы быть достойнейшим женихом, но он, увы, обременён большим семейством, женат и мой друг Алексей Данилович. Но есть ещё Михаил Эдуардович, холостяк, не старый ещё человек, спокойный уравновешенный, мудрый и обеспеченный. По мне, так неплохой претендент. Михаил Эдуардович, не приходят мысли жениться? Юные девы, говорят, возвращают мужчин поживших к жизни, глядишь, и зыбкие трясины перестанут затягивать.

  Белоцерковский покраснел.
 —Это серьёзный шаг для холостяка. Как-то не думал…
 —Я старый солдат и не знаю слов любви, — явно паясничая, положил руку на его плечо Головчин. — Слышал, Миша? Сколько я тебе о том же твержу? Скиснешь, пробегут годы в одиночестве, не заметишь, как пенсия подкрадётся, а там и некрологи станешь читать.
 

  Белоцерковский раздражённо сбросил его руку с плеча.
 — В самом деле, Михаил Эдуардович, — продолжала Агнесса, не ставьте крест на себе.
Сафрон сидел напрягшись, его немного знобило, охватило предчувствие близкого, неминуемо чего-то необычного, а Агнесса озорно посмотрела на подруг.
 — Ну, что дорогие Ева и Майя, невестушки дорогие, покажем товар лицом сонным женихам, не замечающих нашу красоту?

  Головчин состроил игривые глазки.
 — Может не нужно, девушки, а?
Мужская половина недоумённо переглядывалась, Правдатворов смотрел в стол Твердохлебов пристально на Агнессу, Сафрон, забывшись, кусал ногти, капельки пота выступили на лбу, он не мог отвести глаз от улыбающейся Агнессы, всё острее ожидая чего-то необычного. Захар непонимающе пьяно вертел головой. Головчин толкнул Белоцерковского в бок с вопросом в глазах, тот раскрыв рот, проглотил комок в горле и ничего не сказал.
 — Сегодня наш день, подруги, так явим же миру инопланетянок. И раз… и три, — сказала Агнесса.
 
  Подруги подошли к Агнессе, через миг они стояли с поднятыми вверх париками. Сафрон закрыл глаза, тряхнул головой, словно прогонял наваждение, но тут же их открыл. Он дрожал, в первый миг перед ним возникла жуткая картина: три женщины стоят с отрубленными головами в руках! Прекрасные пепельные волосы Агнессы в её руке смотрелись обвисшим неживым комком, но в следующий миг картина изменилась. Он увидел, как удивительно изменились женщины: они словно стали бесполыми существами, с нежными детскими лицами, притягивающим центром которых были яркие, живые, будто увеличенные глаза. Они были прекрасны! Глаза Агнессы полыхали влажным малахитовым блеском. Сафрон быстро оглядел гостей, изумление отражалось на всех лицах, кроме Аркадия и Твердохлебова: Аркадий, тяжело вздохнув, пьяно опустил голову на грудь, Твердохлебов переводил взгляд с Агнессы на замеревшего, с выпученными глазами Белоцерковского. Девушки из обслуги в первый миг ошарашенно застыли, после переглянулись и одна из них негромко выдохнула: «Вау!».

  Это был первый звук в наступившей тишине. Затем её нарушил Иннокентий, он вскочил, восторженно вскинув руки вверх, и горячо воскликнул, оживив застывшую картину гостиной:
 —Девочки, девочки! Три грации 21-го космического века! Какие черепа! Блеск! Я хотел бы вас увековечить в мраморе. Вот это была бы композиция!
Лицо Захара выражало не просто изумление, у него был вид человека наступившего на змею. Он заторможено повернулся к Сафрону, заворожено, с розовыми пятнами на щеках, смотревшего на преобразившихся женщин, ткнул его локтем в бок, придыхающе шепнув ему на ухо: «Wig!».


  Сафрон посмотрел на него улыбкой отца, услышавшего мудрость ребёнка: сам того не подозревая, Захар описал истину момента одним словом из молодёжного сленга. Сафрон прекрасно знал, что «Wig» по-английски «парик», а на молодёжном сленге означает — шок, фраза пришла взамен устаревшему «парик слетел» выражающим конфуз человека в обществе.

  Головчин, пробормотав: «Однако», скосил глаза на женщин и горячо задышал в ухо ёрзавшему на стуле Белоцерковскому:
 —Мишель, у неё и там так?
Михаил оттолкнул его от себя, вспылив:
 — Не доставай меня, пожалуйста!

  Головчин наклонился к Матвею, на окаменелой физиономии которого застыла дурацкая улыбка.
 —Ты видел это?
Матвей хрустнул пальцами.
 —Какое-то японское аниме. К чему этот спектакль?
 
  Агнесса забрала парики у подруг, отложила их на комод позади себя, разлила шампанское себе и подругам.
 —Господа, если вы не возражаете, мы останемся в своей настоящей ипостаси. Вы представить себе не можете, как ужасно надоедает женщине парик, или в нашем обиходе — парник. За алопетянок, дорогие подружки! Должны же мы выпить за себя, красавиц?
 —Погодите, погодите, я с вами и за вас, — Правдатворов, встал с рюмкой, — за вас грации! Виват!

 За ним шумно, приходя в себя, встали все. Звонко перечокались, пили до дна, не сводя изумлённых глаз с троицы безволосых женщин и тихо присели. Иннокентий развёл руками:
 —Вот так каминг аут! Вот так флешмоб! Обалдеть, девчонки! И какие же вы прекрасные. Мужики, вы эту красоту-то видите?  Ёлы-палы, тысячу лет с Нессулей общались, боже мой, и ничего не видели! Ну, женщины, женщины…
В этот миг вернулась Таня. Она пробиралась к своему стулу, смущённо глядя в пол, извиняюще бормоча:
 —Простите, ради Бога.

  Когда подняла голову, то изумлённо открыла рот, привстала, обвела гостей безумным взглядом и испуганно закрыла лицо руками, когда их откинула, упала на стул. Напряжение лопнуло невообразимым хохотом. смеясь со всеми, Агнесса говорила:
 —Таня, Танечка, это мы, мы просто парики сняли, мы девочки мудрые, умеем скрывать свои недостатки. Друзья, надеюсь, вы же не думаете, что мы обрились для флешмоба? Разве мы похожи на глупеньких девчонок, ради хайпа совершающих дурацкие поступки? Это, увы, заболевание, с красивым, как у прекрасного цветка названием алопеция, и в нашем случае, увы, неизлечимое.
Не сводя глаз с Агнессы, Таня пошарила по столу рукой, нашла чужую рюмку, (это был кем-то недопитый коньяк), залпом хлопнула и замахала рукой у рта, опять рассмешив всех.

  Головчин опять наклонился к уху Белоцерковского.
 —Что ж ты молчал-то, паразит? Оригинально, конечно, на пару раз для разнообразия с такой. И вот это ты так долго любил, маньяк, и до сих пор любишь? Я бы не смог с таким уродством…инопланетянки не по мне.
 —Чёрт побери, да не знал я, Иван, не знал, я в шоке! — горячо зашептал ему в ухо Белоцерковский, не сводя глаз с Агнессы. — У неё свои волосы были роскошные, золотистые.
 —М-да, — пробормотал Головчин, — Шоу продолжается, ну, очень странная женщина, но это возможно может объяснять ориентацию деффчонок, а? Не каждый мужик решится на подвиг любви с такими, извращенец, хе-хе, разве.

  Он наклонился к Матвею.
 — Потрясён? Каково? Инопланетянки, хе-хе.
Матвей пожал плечами. Он пришёл в себя, был странно спокоен.
 — Крышу ей сорвало по-взрослому. А я, знаете, давно подозревал насчёт волос.
 — Неужели? С чего?
— Волосы, как волосы, — пожал плечами Матвей, — только частенько как бы окрас менялся, немного, в деталях. Решил, перекрашивается, а оно проще оказалось.
 

  Принесли ещё раз кофе, все ещё были в потрясении, тихо беседовали, поглядывая на спокойных алопетянок. Иннокентий, достав из кармана блокнот и карандаш, делал быстрые наброски, периодически поднимая голову.
 —Возвращаясь к сватовству, — Агнесса говорила спокойно. — Я предполагала, что реакция на наш каминг-аут будет неоднозначной. Но поверьте, мы не собирались проверять на практике поговорку, полюби меня чёрненькой, беленькой каждый меня полюбит. И слава Богу, я не увидела в глазах моих милых друзей самого страшного из всех непроводимостей — жалости. Но часть женихов, кажется, приуныла от нашего неожиданного перевоплощения.

  Савелий вскочил и возмущённо проговорил:
 —Это было бы жестоко, Нессочка, испытывать нас любовью! Неужели ты могла подумать, что мы тебя разлюбим? Понимаю, понимаю, это трагедия для женщины, но для меня это не повод для жалости, ты живая, красивая перед нами и это главное.
 — Савва, Савва, пожалуйста, не обижайся, — Агнесса прижала руки к груди с умоляющим взглядом. — Когда-нибудь вы бы стали догадываться, а мне стало трудно это скрывать, я мучилась, честное слово.
 —Меня не спрашивай, Агнесса, — угрюмо проговорил Правдатворов, — я своих мыслей не поменял.
 —Ты мой лучший и преданный друг, — Агнесса смотрела на него с нежностью
Она повернулась к Захару с улыбкой.
 —Мой юный друг расстроен, хотя ещё недавно он так на меня смотрел, что любая женщина заметила бы трогательное внимание к себе. Я тебе уже не симпатична? Перестала в твоих глазах быть женщиной?
 —Агнесса Стани… зачем вы… Агнесса… я…просто не ожидал, это так неожиданно…я потерялся…

  Захар не знал куда себя девать, ёрзал на стуле, отводил глаза.
 —Что ж, ищи себя, ищи, дорогой, жизнь — это дорога и поиск себя. Я тебя понимаю, сама была молодой.

  Она перевела взгляд на Сафрона.
 —И ты ищешь себя, Сафрон?
Всё это время после флешмоба он сидел остолбенело, не сводя с неё изумлённых глаз. Вздрогнув, он рассмеялся, отбросив волосы назад, встал, пятна на щеках разгорелись ярче.
 —Агнесса, — начал он, сбился, закашлялся и заговорил торопясь, словно боясь, что его перебьют. —
 —Я вас совсем мало знаю, Агнесса… я всех вас плохо знаю, но с первых минут всех полюбил, мне так уютно с вами. Мистика, наверное, преследует меня в городе легенд. Ещё когда я ехал сюда в поезде с Захаром, увидев вашу фотографию в его телефоне, я сказал, что такие женщины, как вы, Агнесса, оставляют в сердце отпечаток.
 —Помнишь, Захар? — повернулся он к нему.

  Захар что-то промычал, а Сафрон возбуждённо повернулся к Агнессе.
…и если бы вы на той фотографии были такой… такой, как сейчас, я всё равно сказал бы то же самое, честное пречестное слово! Отпечаток в сердце — это не отпечаток внешнего вида, это отпечаток другого сердца, невидимый импульс для других, а я верю своему сердцу, оно меня никогда не обманывало, верю его откликам, оно никогда мне не лжёт. Захар тоже этот импульс почувствовал, но ему это было проще сделать, он же вас видел, говорил с вами, тут и голос, и живые глаза говорят о человеке. И он согласился со мной, а после этого… опять мистика! невидимый навигатор привёл меня не куда-нибудь, а к двери вашего салона. Я всегда верю своим ощущениям и порывам, давно убедился в том, что ничего в это мире не случается случайно, всё, всё, всё пересекается невидимыми нитями, главное не пробежать перекрёсток…

  Сафрон сбился, закашлялся. В гостиной стояла тишина, взоры гостей были устремлены на него, но он, кажется, не видел ничего вокруг себя, прижав к груди руку, слепым взглядом глянул на гостей, тихо проговорив:
— Простите,  уже в кафе, Агнесса, с вами, я заметил скрытое страдание в ваших удивительных глазах, а после экскурсии в Эрмитаже зрело во мне ощущение, что какая-то боль вас гложет, когда так по-детски восхитились вы моими волосами, так трепетно, с повлажневшими глазами, держали в руках гребешок моей бабушки, куда-то унесясь мыслями. Я люблю людей в таких состояниях, моя бабушка так же иногда уносилась куда-то взглядом, и я, даже ещё маленьким, чувствовал, что она переносится в прошлое, в котором были молодость и любовь, тяготы и смерти, невзгоды и радости. Так и вы уже несколько раз за время нашего короткого знакомства иногда уносились в прошлое, в котором было нечто сумрачное, омрачавшее ваше лицо. Я вас уже тогда любил братской нежной любовью! Был миг в Эрмитаже, когда мне подумалось: как прекрасно было бы, если вы были мне и Захару сестрой! Когда слова из сердца сами идут, их бесполезно редактировать, и я не боюсь своих слов. О, я понимаю, что для женщины значат волосы, всегда помнить себя той… другой! Молчать об этом, не значит не помнить и не страдать. Человек не может долго держать в себе горечь, однажды он обнажится. Я с вами говорил об этом, рассказывая о незнакомых людях, которые делились со мной своими горестями. Не принимайте моё признание за глупую неуклюжую утешительную лесть болтуна, я сердцем говорю, любящем сердцем искреннего, верного друга. Сердцем, Агнесса! И я не вру! Я никогда не вру! Врать, значит, унижать себя. Пожалуйста, улыбайтесь, улыбайтесь, Агнесса, у вас восхитительная улыбка, она, как река, бурлит на порогах, но успокаивается на равнине, под жарким солнцем, играя новыми красками. В улыбке вы вся, вы прекрасны. И дорогие подруги, улыбайтесь, улыбайтесь, вы все прекрасны. Я вас всех люблю!

  Он резко прервался, растерянно окинул взглядом собравшихся, нервно одёрнул полы пиджака, смутился и сел, сказав растерянно улыбаясь:
 —Простите… я странный, да, наговорил…простите, со мной бывает.
Таня хлюпнула носом: «Агнессочка Станиславовна…», и заплакала. Подруга Агнессы дала ей платок, погладила по голове. Все взгляды были обращены на Сафрона. Если вначале его монолога на лицах было удивление, то к его концу они как бы обратились внутрь себя. Когда заплакала Таня, компания будто очнувшись, задвигалась, задумчиво переглядываясь.
 

  Агнесса смотрела на Сафрона расширенными глазами, в которых плавилась нежность и радость. Заговорила не сразу, в томительной тишине все смотрели на неё, а она тихо произнесла:
— Спасибо, Сафрон милующий и исцеляющий.
 —Браво, Сафрон, я тебя сразу увидел, — поднял рюмку Правдатворов, — друг Агнессы — мой друг.

  Афанасий, крякнув по-стариковски, нервно встал, сказав, отводя взгляд в сторону:
 — Сафрон, Сафрон, а я ведь таким же был, как ты, когда-то все мы были такими. Да, жизнь… укатали сивку крутые горки…
Он отрешённо махнул рукой.
— Савва, Кеша, однополчане, выйдем, покурим.
Нахмуренные и задумчивые, они последовали за ним. Проводив их взглядом, Агнесса посмотрела на Сафрона нежно.
 — Оставайся всегда таким, мужчины иногда становятся детьми, женщины их очень любят такими.

  Она посмотрела внимательно на Матвея. Матвей не знал, куда себя деть, ожидая её вопрос и к себе. После монолога Сафрона он решил, что тема исчерпана и Агнесса прекратит свой странный эксперимент. Но этого не случилось, она смотрела на него долго, и он выдавил из себя беспокойную улыбку.
 —Матвей, мне показалось, что ты единственный кто не очень удивился перевоплощению. Неужели догадывался раньше? Ты всегда смотрел на меня глазами влюблённого мужчины, но как-то уж больно пытливо, изучающе, будто пытался прочитать меня, я чувствовала это. Разочарован?
Матвей принуждённо рассмеялся.
 — Ошибаетесь, для меня вы всё та же прекрасная Агнесса, которую я знаю, — легко соврал он, — ни какого разочарования я не испытал.

  Он ещё раньше реалистично сообразил, что если она и его спросит, то он обязан поддержать мужскую солидарность компании. На этих именинах он очень хотел быть и даже строил кое-какие планы относительно Агнессы, которая по его размышлениям испытывала к нему симпатию. Но пришёл он на день рождения уже совсем с другим настроением. В ночь перед ним он проигрался, просадив деньги, занятые у Сафрона, хотя поначалу выигрывал. Выпил он за время игры много, чуть не подрался с партнёрами по игре, а после пришло к нему озлобленное осознание того, что друзья-партнёры шулеры — одна команда, сообща играющая против него. Рассвирепев, он раскидал карты по столу, замахнулся на одного из игроков бутылкой, её у него отняли, обложили матом и прогнали пинками.
 
 На именины он пришёл с больной головой и без прежнего энтузиазма в отношении хозяйки торжества, когда же встретил здесь Сафрона, сильно помрачнел, ощутив себя униженным должником, вынужденного просить кредитора повременить с долгом. И сейчас он, что называется, высиживал время и не нашёл ничего лучшего для поднятия настроения, как пить без оглядки. Эффект, как водится, был обратным — настроение ухудшилось.

 Преображение Агнессы и подруг произошло, когда он уже был в перегрузе. Анестезия несколько притупила впечатление от преображения, а недоумение переросло в раздражение, которое приходилось скрывать, он чувствовал себя неудачником, кругом обманутым, но и быть героем ему не хотелось. Давно привыкнув к вымуштрованной «гибкости» в отношениях с клиентами, он эту менеджерскую «гибкость», когда надо легко переносил и на отношения с людьми и в обычной жизни. Он вообще быстро менял свои планы и мнение о людях и сейчас отвечал Агнессе, сохраняя на лице саму открытость и даже обожание.
 — Ой, ли, — пристально посмотрела на него Агнесса и повернулась к окаменело сидевшему, опустив голову, Белоцерковскому. На него смотрели все, замерев от ожидания чего-то невообразимого. Головчин толкнул его коленом под столом, он непонимающе посмотрел на него, а после на Агнессу. Она смотрела на него так долго, что он заёрзал, а она обвела гостей взглядом и весело сказала:
 —Друзья, но ведь сегодня же мой день, ну, скажите же, мой?
Компания дружно зашумела:
 —Твой, твой.
 
 Вернувшийся из веранды с друзьями Савелий, поднял бокал:
 —Виват, Агнесса!
В который раз подняли бокалы. Она выпила до дна, устало присела, призадумалась, но резко вздёрнулась.
 —А коли мой… ворочу, что хочу. The show must go on…  мужчины, вы все прекрасны, но если бы взаправду нужно было бы сейчас выбрать себе суженного, не обижайтесь, пожалуйста, я бы трезво выбрала…

  Она опять посмотрела на словно окоченевшего Белоцерковского, выдержала долгую паузу и продолжила весело:
… завидная перспектива, согласитесь, жить с надёжным человеком за крепкой юридической спиной, без страха перед «трясинами», с человеком, которого знаешь давно, как верного друга отца и матери и даже моей козочки, почти члена семьи. Это так патриархально, романтично, а может быть даже патриотично… ой, что я такое несу, — рассмеялась она, — кажется, я пьяна, прости, прости, Миша.
Предгрозовое затишье повисло в гостиной, гости заворожено смотрели на Агнессу, недоумевающе переглядываясь, чувствуя, что их, по всему, ждёт очередной эпизод с участием хозяйки праздника. Сафрон невольно дал определение её новой весёлости: отчаянная весёлость человека со шпагой на краю обрыва, перед которым зловеще сверкают клинки врагов, он внутренне ожидал чего-то страшного, окидывая быстрым взглядом гостей.
 
  Белоцерковский побелел и выпучил глаза, Головчин испуганно тронул его рукой, он не среагировал, глядя на Агнессу, как в игре замри. Правдатворов мрачно, с презрительно сжатыми губами, разглядывал его исподлобья; Матвей удивлённо вертел головой, однополчане переглядывались недоумевающе, подруги опустили головы, вытирая повлажневшие глаза платками: Твердохлебов, скрестив руки на груди, пристально смотрел на Белоцерковского.
 
  Тут у Тани выпала из руки ложка. Мелодично звякнув, раскололся тонкий фарфор блюдца, и все испуганно повернули головы к ней, она ойкнула жалобно и затихла. Агнесса провела рукой по голове, расхохоталась почти истерично.
 —Но такой ты меня, тридцатилетней, конечно же, не полюбишь, Миша …дядя Миша, просроченный товар, да? Помнишь, как мне подходила шляпка-таблетка, как у Джеки Кеннеди, как ты восторгался? Что ты дрожишь, вспоминаешь мои волосы, а может быть тот день? Посмотри на моих подруг, у них были прекрасные волосы, и они все стали такими, как я, из-за пьяной скотской похотливости недомужчин вроде тебя, которым сказать люблю, также просто, как сказать привет. Я познакомилась и подружилась с подругами в клинике, где мы делились своими горестями, пытаясь победить болезнь с помощью медицины, увы, в нашем случае мы болезнь не победили. Любуйся своей работой, милый и преданный друг семейства, ты хорошо потрудился. Моя мама, наверное, переворачивается в гробу, а отец, если бы был жив, сначала долго бы тебя мучил, а после убил бы без сожаления. Жалкий приспособленец, адвокатишка, благодаря нему ты обогатился и набрался лоска. И ты, ха-ха, хитрый лис оплакивал его, обнимал меня по-отцовски на его могиле, а малолетняя дурочка верила дяде Мише, которую он приручал, как собачонку. И дурил, дурил, опекун. Да, да, я уже давно догадалась, что из моих денег ты потихоньку откусываешь, крутишься этими деньгами, вошёл во вкус. Но это ладно, думала до времени, хорошая работа должна хорошо оплачиваться, не обеднею. Но я повзрослела, мне расхотелось быть спонсором вора, перешла под крыло Ивана Панкратовича, а ты спрятался трусливо, хорошо понимая, что лафа закончилась. Вряд ли совесть тебя заела, просто слинять решил, обрубить концы, спрятаться, чистеньким остаться, бояться стал... а знаешь ли ты, что мне сказал отец перед самой смертью?

  Она бы могла не задавать этот вопрос, Белоцерковский уже был на грани обморока, слабо понимая, что она говорит, но Головчин больно ткнул его в бок локтем: «Приди в себя!» и он очнулся.
 — Спасибо, Иван Панкратович, — усмехнулась Агнесса, — посильнее надо было.
 
 Она сделала паузу и продолжила, зловеще усмехнувшись.
 —А сказал он мне, что у него нет выхода, что не может он меня оставить одну в  кугутских местах на растерзание бывшими его холопами, что хочет меня видеть образованной и независимой, благословил меня на переезд. Но если ты думаешь, что он тебе доверял, то глубоко ошибаешься. Он никому не верил, — жизнь заставляла, верил только моей маме, она его не предавала и мне. Любил, любил меня, верил, что беды меня минуют, но знал жестокость этого мира, надеялся на лучшее. А доверил тебе меня, потому что считал тебя трусом, что трус не отважишься на подлость, что ты будешь бояться его даже в могиле. Он ошибся. Трус может мстительным, жадным и похотливым, но сложная жизнь папу кое-чему всё же научила…

  Агнесса остановилась, отпила кофе, пауза была долгой.
  — Он подстраховался, дядя Миша, Том Хаген. Оставил мне координаты человека, который многим ему был обязан и был готов сделать для меня всё, что я попрошу. Всё, понимаешь? Помнишь же, какие у отца были друзья? Я пока не решилась на это всё, хотя временами страстно желала твоей смерти, а человек этот, Мишенька, жив, здоров, я поддерживаю с ним связь, а он по-прежнему готов выполнить любую мою просьбу…


  Агнесса врала умышленно. Не давал отец ей никакого адреса, ей мстительно хотелось вдоволь насладиться страхом и унижением Михаила. Выждав, она зло бросила:
 —Живи теперь с этим, трусливый мерзавец. И вот ещё… дай-ка мне, Оксана, фиолетовую бархатную коробочку со столика.
Девушка в фартуке подала ей коробочку, из тех, в которых продаются украшения.
  Агнесса встала, яростно выкрикнув:
 — Возьми своё мерзкое кольцо, я брезгую всем, чего касались твои руки. Решил дорогим подарочком подмаститься?
Коробочка полетела в Михаила, в воздухе она раскрылась, упала на стол, кольцо пролетело над его головой, он инстинктивно пригнулся.
 —Агнесса Станиславовна… укоризненно и ошарашенно сказал Головчин, — это знаете...
 Но Агнесса уже не контролировала свои действия. Встав, она схватила хрустальный фужер, но к ней успел подскочить Аркадий, придержал её руку, ласково шепча: «Нессочка, Нессочка, всё хорошо, успокойся».

  Она упала на стул, опустив локти на стол, обхватила голову и, покачиваясь, разрыдалась. Подруги взяли её под руки, нежно увещевая, повели в спальню.  За ними пошёл Твердохлебов, но остановился и повернулся к Белоцерковскому и Головчину.
— Да уходите же, Бога ради, уходите.
 

 Головчин бесцельно шарил руками по столу, провожая взглядом уходящего Твердохлебова. Когда за ним закрылась дверь, в которую вошла Агнесса, Правдатворов обвёл онемевших гостей взглядом и остановил его на окоченевшем Белоцерковском.
 —Вам бы уйти, Михаил Эдуардович, Иван Панкратович, помогите ему подняться.
Головчин встал, бормоча:
 —Какой афронт, какой афронт, Миша, да встань же ты, пожалуйста.
Белоцерковский встать не мог.
 —Да что ты, Миша, в самом деле, поднимайся, — уговаривал его Головчин.
 Захар приподнялся, пососал разболевшийся зуб, грубо процедив:
 —Поднимайся, козлище, или я тебе сейчас помогу.
 —Тихо, тихо, Захар, — остановил его Правдатворов, усадил на стул, надавив на плечи. — Мы не на толковище.
Головчин, наконец, заставил Белоцерковского встать, но, сделав пару шагов, тот стал оседать.
 —Да, уходите же, наконец! — выкрикнул Сафрон, сжимая голову трясущимися руками, — черным черно от вас.


  Аркадий помог Головчину довести Белоцерковского до гардероба и крыльца, где его потянуло рвать. Аркадий постоял на крыльце с сигаретой во рту, наблюдая, как Белоцерковский, согнувшись, рвёт у забора, а Головчин, бранясь, чистит снегом испачканное пальто. Смотритель дома распахнул калитку и такси, мигнув задними фонарями, скрылось.


 Потирая окоченевшие руки, Аркадий вернулся в гостиную. Все сидели в мрачной задумчивости, Сафрон стоял у картины матери Агнессы, сжимая голову руками. Аркадий подошёл к нему, молча, стал рядом, появилась девушка из обслуги, сказав:
 —Хозяйка сказала, что сейчас самое время для раннего завтрака, попросила накормить вас, узнать, кто остаётся и устроить на ночлег.
 —Шутит, слава Богу, значит всё хорошо, — облегчённо выдохнул Савелий.
 —Не волнуйтесь. С Агнессой Станиславовной Ева с Майей и врач Алексей Данилович. Подруги устроятся в её спальне. Сейчас покормим вас, — улыбнулась девушка.
  Савелий повернулся к Иннокентию.
 —Да, дела…юридическое сознание, значит…мерзость какая. Пора нам и честь знать, но по рюмашке выпить нам не помешает. Вызовем такси, у меня «косарь» есть.
Сафрон с Аркадием присели к столу.
 —Маловато будет с развозом-то по городу — разные концы. Мне на Пулковское шоссе, Кеше в Девяткино, Афоне на Савушкина — у меня только «катерина», — с сомнением покачал головой Савелий. — Афоня у тебя?


  Афоня встал и вывернул карманы брюк.
 —Как у любого поэта России.
—Если с нами, гони посильную долю, — повернулся к Матвею Савелий.
Матвей заёрзал на стуле. Подвезли его на именины Головчин с Белоцерковским. Он предполагал, что и домой вернётся с ними, но их бегство было столь поспешным, что про него они забыли. Ехать с однополчанами ему не хотелось, в кармане оставалась всего тысяча, карточка пуста и он сказал, что доедет на первом автобусе или на электричке, ему, мол, не к спеху и проветриться не помешает.
 
  Сафрон, наконец, сообразил, что у гостей проблема с деньгами, вскочив, полез в карман.
 —Друзья, я же миллионер, сколько ещё нужно?
 Савелий рассмеялся:
 — На пару косарей можем рассчитывать?
 —Но проблемо! — Сафрон положил на стол пятитысячную купюру. — Ребята, мне дико выпить захотелось за то, что с такими прекрасными людьми встретился.
Подошли девушки, расставили приборы, разогретый шашлык, соленья, большую бутылку «Белуги» и шампанское.

  Сафрон посмотрел на Савелия, разливавшего водку в рюмки, тронул его за руку.
 —Мне стакан и полный, в Баку мужчины пьют водку. А знаете почему? (он рассмеялся). Однажды я был в гостях у немолодого соседа азербайджанца, он пил водку и большими дозами. Я в шутку его укорил, мол, в Коране запрет на винопитие, а он объяснил мне с самым серьёзным видом, дескать, в Коране запрещено вино, про водку там нет ни одного слова.
 — Философия чистого, незамутнённого догмами разума, — расхохотался Савелий, , — пьём за нашу Агнессочку и — подъём.
Троица однополчан прощалась, пошатываясь. Обнялись с Захаром, Сафроном, Матвеем и Аркадием. Он проводил их за ворота, когда подъехала машина.